The Resurrection of Humanity

There is an incredible pattern I constantly notice in great cinema.
Their heroes rarely evolve because of new knowledge or intellectual discoveries. They only grow when they stop being prisoners of their own beliefs and dogmas.
Religious dogmas. Political ideologies. National and racial tribalism.

Even the most noble ideas can turn into a prison and breed violence the moment we start loving the ideology more than the actual human being in front of us.

The paradox is that almost no one is born cruel. We get that way over time. Year after year, we build walls around ourselves made of rigid principles, biases, and pride. We stop seeing the person and start seeing only the label: “believer,” “non-believer,” “insider,” “outsider,” “right-wing,” “left-wing,” “radical,” “foreigner,” “illegal.”

It’s as if we drift further away from our own humanity with each passing day.
That is why great works of art are so often built around tragedy — to jolt us back to the humanity we’ve lost.

In Carl Theodor Dreyer’s Ordet (1955), the death of a young mother forces people to finally drop their obsession with being «right» and actually see each other’s pain. Before that moment, they were just rivals from different religious denominations. After it, they were simply human beings.

In Akira Kurosawa’s Ikiru (1952), the main character learns he is terminally ill. Only then does he stop living on autopilot and finally start truly living.

In Jim Jarmusch’s Dead Man (1995), William Blake’s fatal wound is not just the beginning of his physical end, but the start of his spiritual rebirth. Only after being pushed completely outside the comfort zone of his civilized life does he begin to see the world for what it really is.

All these movies are screaming the same truth: we must return to our lost humanity.

Sometimes, a person needs to confront death or its inevitable approach — either their own or someone else’s — to truly encounter real life for the first time.
This doesn’t mean tragedy is necessary. Rather, tragedy shatters the armor we have built around our own hearts. It breaks the illusion of our own rightness or emptiness, silences our pride, and reminds us of the simplest truth: every person is vulnerable, everyone needs love, and everyone is mortal.

And that is exactly when the real miracle happens.
Not the resurrection of the body.
But the resurrection of humanity.

Perhaps most of our unsolvable conflicts — religious, political, racial, ethnic — remain deadlocked simply because we try to solve them as defenders of an ideology rather than as human beings.

But the moment a person rediscovers the ability to love, empathize, forgive, and understand another, they realize that many of these insurmountable walls were entirely of our own making.

Maybe that is the ultimate hope of great filmmaking.
These movies remind us that the path to saving humanity doesn’t start with one ideology defeating another.
It starts with a person returning to themselves.

Мы песнь о Победе человечности сложим!

Есть удивительная закономерность, которую я постоянно замечаю в великих фильмах.

Их герои редко становятся лучше благодаря новым знаниям или открытиям. Они становятся лучше только тогда, когда перестают быть пленниками собственных убеждений, собственных догм.

Религиозные догматы. Политические идеологии. Национальная и расовая исключительность и предрассудки. Даже самые благородные идеи способны превратиться в тюрьму и насилие, если человек начинает любить их больше, чем другого человека.

Парадокс заключается в том, что почти никто не рождается жестоким. Мы становимся такими постепенно. Год за годом мы строим вокруг себя стены из принципов, убеждений, предрассудков и гордыни. Мы перестаем видеть человека и начинаем видеть лишь ярлыки: «верующий», «неверующий», «свой», «чужой», «правый», «левый», «радикал», «иностранец», «нелегал».

Мы словно удаляемся от собственной человечности с каждым днём своей жизни.

Именно поэтому великие произведения искусства так часто строятся вокруг трагедии, чтобы вернуть нас назад к утраченной человечности.

В «Слове» (1955, Дания) смерть молодой матери заставляет людей впервые забыть о своей правоте и увидеть боль друг друга. До этой минуты они были представителями разных конфессий. После — просто людьми.

В «Жизни» (1952, Япония) главный герой узнаёт, что смертельно болен. Лишь тогда он перестает существовать по инерции и впервые начинает жить по-настоящему.

В «Мертвеце» (1995, США) смертельное ранение Уильяма Блейка становится не только началом его физического конца, но и началом духовного рождения. Только оказавшись за пределами привычной угрюмой и полной насилия жизни, он начинает видеть мир иначе.

Все эти фильмы говорят об одном, о возврате к утерянной человечности.

Иногда человеку необходимо пережить встречу со смертью или с её неминуемым приходом — своей или чужой, — чтобы впервые по-настоящему встретиться с настоящей жизнью.

Это не означает, что трагедия необходима. Скорее, она разрушает то, что человек сам воздвиг вокруг своего сердца. Она ломает иллюзию собственной правоты или пустоты, заставляет замолчать гордыню и напоминает о самом простом: каждый человек уязвим, каждый нуждается в любви, каждый смертен.

Именно в этот момент происходит настоящее чудо.

Не воскресение тела.

А воскресение человечности.

Возможно, большинство неразрешимых конфликтов — религиозных, политических, расовых, этнических — остаются неразрешимыми лишь потому, что мы пытаемся решить их как носители идей, а не как люди.

Но стоит человеку вновь открыть в себе способность любить, сострадать, прощать и понимать другого, как оказывается, что многие непреодолимые стены были построены только внутри нас.

Наверное, в этом и заключается главная надежда великих фильмов.

Они напоминают нам, что путь к спасению человечества начинается не с победы одной идеологии над другой.

Он начинается с возвращения человека к самому себе.

Birthright Citizenship and the Return of Jus Sanguinis Thinking

The Supreme Court’s recent decision affirming birthright citizenship (Trump vs Barbara) surprised many Americans because of the radical historical position advanced by Justice Clarence Thomas. In his opinion, Thomas rejected the overwhelming historical understanding that the Fourteenth Amendment constitutionalized the long-established Anglo-American principle of jus soli — citizenship by birth on the nation’s soil.

The principle of jus soli did not originate with the Fourteenth Amendment. It was deeply rooted in English common law, inherited by the American colonies, and broadly recognized throughout the United States long before the 14 Amendment was drafted. In fact, the principle of citizenship by birthplace was so universally understood that the writers of the Constitution didn’t even see a need to spell it out in the original document. Following the constitutional catastrophe of Dred Scott v. Sandford (1857), the Reconstruction Congress adopted the Fourteenth Amendment to restore and permanently protect the traditional rule of birthright citizenship in the text of the US Constitution. The recognized exceptions remained narrow: children of foreign diplomats, children born on foreign public vessels, children of enemy occupying forces, and, at that time, children born to members of sovereign Indian tribes. Everyone else born on American soil was an American.

Justice Ketanji Brown Jackson correctly reminded the Court that the Citizenship Clause was not enacted solely for formerly enslaved Black Americans. While overturning the consequences of Dred Scott was unquestionably one of its principal purposes, Congress deliberately chose broad constitutional language that protected birthright citizenship generally rather than creating a limited guarantee applicable only to one group. Indeed, the 1866 debates demonstrate that lawmakers explicitly anticipated objections regarding the children of foreigners — including those here on a merely temporary visit — yet deliberately chose a universal guarantee that left no loophole for parental legal status.

Justice Thomas, however, advances a fundamentally different historical narrative. He fiercely argues that the Citizenship Clause should largely be understood as a measure intended only for formerly enslaved people. To defend this flawed and radical view, Thomas intentionally rejects over a century of binding legal precedent, most notably the Court’s 1898 decision in United States v. Wong Kim Ark, and gives little weight to the broader common-law tradition. By attempting to rewrite history, he completely glosses over the fact that the Court already settled the question of temporary visitors long ago. Rather than engaging with the broad reality of our common-law tradition, Thomas deliberately locks his interpretation into a narrow, manufactured window of time — stubbornly pretending the Fourteenth Amendment was merely a temporary, race-conscious remedy rather than the permanent, universal guarantee it was written to be. Many judges and legal experts disagreed with him, arguing that such a deeply flawed interpretation disregards both the common-law tradition and the historical record of the Reconstruction debates. By doing so, his dissent attempts to severely constrict a foundational American right that the Framers intentionally made absolute and all-inclusive.

What concerns me even more is the constitutional logic underlying the dissenting Justices’ position. In my reading, Justices Thomas, Samuel Alito, and Neil Gorsuch do not merely disagree about the meaning of the Fourteenth Amendment. They reject the traditional American understanding of citizenship that long predates the Amendment itself — and indeed predates the US Constitution. Their un-American approach would functionally replace the historic American rule of jus soli with a foreign hereditary principle resembling jus sanguinis, making a child’s citizenship depend entirely on the legal status of their parents.

That is precisely why I see an important historical parallel with Dred Scott. Before 1857, American law generally followed the English common-law tradition of jus soli. Dred Scott represented a radical break from that tradition by denying citizenship on the basis of ancestry and inherited status. The decision deliberately engineered a hereditary principle in order to preserve a cruel caste system.

Today, the dissenting Justices attempted a similar constitutional re-engineering. The category has changed — from enslaved parents to undocumented immigrant parents — but the legal method is strikingly similar. Rather than recognizing citizenship according to birthplace, they would make a child’s constitutional status depend on the status of their parents. This is a direct attempt to revive the same hereditary logic that Dred Scott shamefully employed, even though that vicious logic was repudiated by the Fourteenth Amendment and had never been part of the broader American constitutional tradition before 1857.

To be clear: today’s immigration system is not slavery. But both approaches rely on the exact same premise: that a child’s legal rights should depend on who their parents are, rather than where they were born. It was precisely that hereditary principle that the Fourteenth Amendment sought to reject by restoring the traditional American rule of birthright citizenship.

Fortunately, that effort did not prevail. The Court reaffirmed the constitutional principle of birthright citizenship. Yet I believe the dissent should serve as a warning. It does not simply propose a different reading of the Fourteenth Amendment; it challenges a legal tradition that stretches from English common law, through colonial America, through the Founding, and into Reconstruction.

For me, the historical irony is profound. In 1857, Chief Justice Roger Taney used twisted legal reasoning to deny citizenship to the descendants of enslaved people. Today, Justice Thomas embraces a worldview that would strip citizenship from children because of their parents’ immigration status.

The historical contexts are different, but the irony is inescapable. A Supreme Court Justice who has personally benefited from the constitutional transformation of the Reconstruction Amendments is now advocating an interpretation that would dismantle their most enduring guarantee: Birthright Citizenship!

Jeremiah’s Tragedy: A Prophet Forced to Warn

Prophet Jeremiah is unique because he did not embrace his calling willingly. He was chosen against his will, drawn into a mission he did not want, and made to carry a burden that caused him deep personal pain. His first response was reluctance, because he knew the cost would be loneliness, rejection, grief, and suffering.

What makes his story even more tragic is that his resistance came from compassion. Jeremiah did not want to see his people destroyed. He did not want to witness Israel’s collapse or the Temple’s ruin. He would have spared them if he could, rather than become the messenger of disaster. That is what makes his calling so painful: he was forced to warn people about a judgment he desperately wanted to prevent.

Through Jeremiah, the king of Jews and the people of Israel were tested. God’s warning came through him, and the people’s rejection of Jeremiah became the evidence of their rejection of that warning. When they refused to listen, the judgment unfolded. Jeremiah became both messenger and sign — a reluctant test of whether the people would respond before it was too late.

So Jeremiah is not just a prophet of disaster; he is a reluctant witness to disaster. He bears the pain of seeing what he tried to prevent, and that makes his fate more tragic. Through him came the warning, through his rejection came the proof, and through his suffering came the full weight of the tragedy.

The Mind That Destroyed Itself: Hitler’s Fatal Contradiction and the Truth About Soviet Resistance

What Western Historians Usually Tell Us

The standard Western interpretation of Operation Barbarossa is elegant and widely accepted. Germany, the argument goes, faced a structural contradiction from the outset. It needed a rapid victory because it lacked the resources for a prolonged war against a major continental power. Yet its objectives—conquering or neutralizing the Soviet Union—were so vast that achieving them quickly was extraordinarily difficult.
When the Soviet Union failed to collapse in the opening weeks of June 1941, Germany’s strategic position began to deteriorate, even as it continued to win spectacular tactical and operational victories. Enormous encirclements at Kiev, Vyazma, and Bryansk destroyed entire Soviet armies, yet the state did not break. The Wehrmacht advanced hundreds of miles and still found more Soviet soldiers willing to fight.
This interpretation is not wrong. It is supported by serious historians—David Stahel, Adam Tooze, and Robert Citino—and grounded in genuine evidence of German resource constraints and Soviet institutional resilience. Germany simply did not have the industrial base, the fuel reserves, or the manpower to sustain a prolonged war on this scale.
But this explanation, for all its merits, is fundamentally incomplete. It treats Barbarossa merely as a miscalculation of logistics and scale. It misses something far deeper—something that gets to the very nature of the war Hitler chose to fight and explains why Soviet soldiers and civilians resisted with a ferocity that surprised even the most pessimistic German planners.

What the Standard Thesis Misses

To understand why the structural contradiction argument falls short, we need to ask a more basic question: why did Soviet resistance prove so tenacious at the human level?
The standard answer gestures toward Soviet institutional resilience, Stalin’s coercive apparatus, Russian geography, and German logistical overreach. These factors were real. But they do not fully explain why millions of ordinary Soviet citizens—many of whom had genuine grievances against Stalin’s regime—chose to resist so fiercely rather than acquiesce or collaborate.
The answer lies in the nature of the invasion itself.

A War Unlike Any Other in Europe

When Nazi Germany invaded Western Europe, it was brutal and destructive. But for most French, Dutch, or Belgian civilians, German occupation was survivable. Compliance, passivity, or even collaboration carried a reasonable chance of living through the conflict. This shaped the choices millions of people made. It is not a question of French weakness or Belgian cowardice—it is a question of rational calculation under conditions where surrender remained a viable option.
The Eastern Front was categorically different.
From the very beginning, Nazi policy targeted entire categories of Soviet people not for subjugation, but for annihilation or elimination:

Jews faced systematic murder through the Einsatzgruppen death squads and, later, the machinery of the Holocaust. There was no survivable path under German rule.
Communist officials and political commissars were to be executed upon capture under the Commissar Order—a direct instruction to kill rather than imprison.
Soviet prisoners of war died by the millions in German captivity through deliberate starvation and neglect. Of the roughly 5.7 million Soviet soldiers captured, more than 3 million died—a death rate that communicated clearly to every soldier still fighting what surrender meant.
Slavic populations broadly faced the long-term vision of Generalplan Ost: mass displacement, starvation under the Hunger Plan, and the transformation of Eastern Europe into German colonial territory.
As these policies became visible—through mass shootings witnessed by surviving villagers, through the fate of POWs, and through the conduct of German forces in occupied territories—millions of Soviet citizens arrived at the same conclusion: whatever their feelings about Stalin, a German victory meant their death, enslavement, or dispossession.
This is the key insight that the standard structural contradiction thesis underweights. The determination of Soviet resistance was not primarily a product of Communist ideology, Russian cultural toughness, or Stalinist coercion alone. It was, in significant part, a rational response to a genuinely exterminatory threat. People fight differently when surrender is not a survivable option.

The Great Strategic Paradox

This produces one of the most profound strategic paradoxes of the Second World War.
Hitler launched Barbarossa partly on the assumption that Soviet society was an artificial construction held together only by terror—that diverse Soviet peoples, many of whom genuinely hated Stalinist rule, would welcome or at least accept German liberation. He was not entirely wrong about the grievances. Ukrainians remembered the Holodomor. Baltic populations resented Soviet annexation. Many ordinary citizens had suffered under collectivization and the purges. In the early weeks of the invasion, some populations did greet German forces with a degree of relief.
Hitler had real political material to work with. He threw it away entirely.
Because his racial ideology was non-negotiable, the conduct of the occupation systematically eliminated any alternative to resistance. The very people who might have remained neutral, or even collaborated against Stalin, were given an unmistakable demonstration of what German victory would mean for them. Whatever their views of the Soviet regime, a German victory posed an existential threat to their survival.
Nazi policy did not exploit the divisions within Soviet society. It healed them.

Hitler’s Mind as the Fatal Variable

This brings us to the deepest explanation of German defeat—one that goes beyond logistics, beyond operational errors, and beyond the question of whether German generals should have pressed toward Moscow in August 1941 rather than turning south toward Kiev.
Hitler’s ideology was simultaneously the motivation for Barbarossa and the mechanism of its failure.
He needed rapid military victory because Germany lacked resources for a long war. He needed political collapse or acquiescence from Soviet populations to achieve that rapid victory. But his ideology made that acquiescence impossible—because it demanded the murder, enslavement, or displacement of those same populations. The racial war he needed to fight for ideological reasons was precisely what prevented the political collapse he needed for military success.
This is not a case of a rational strategy poorly executed. It is a case of a mindset that contained its own destruction. The objectives Hitler set were not merely ambitious—they were self-defeating at the foundational level. You cannot ask people to accept your victory when your victory means their annihilation.
When Hitler assumed personal command of the Army in December 1941, dismissing Brauchitsch and the professional military leadership, he was not introducing a new fatal flaw. The fatal flaw was already there, embedded in the ideological character of the war from the first day. No general could have overcome it, because the very thing that manufactured Soviet resistance—the genocidal conduct of the occupation—was the one thing Hitler would never negotiate away.

What Western Historiography Has Muted

There is a broader historiographical point worth making. Western military history has been remarkably slow to center this analysis.
Part of the explanation lies in Cold War politics, which made emphasizing Soviet resilience and sacrifice ideologically uncomfortable. Part of it lies in the postwar influence of German generals’ memoirs—men like Halder and Guderian who constructed a narrative in which professional military judgment was sound and Hitler’s personal interference was the sole cause of defeat. This «clean Wehrmacht» myth served obvious self-interested purposes and was absorbed into Western military thinking at a time when American doctrine was eager to learn from German operational excellence.
The result is a historiography that emphasizes logistical constraints, operational errors, and the famous debates about Moscow versus Kiev—while treating the genocidal character of the occupation as a moral footnote rather than a central strategic fact.
But the genocidal character of the occupation was not a footnote. It was the engine that drove Soviet resistance. It was the reason millions of people who might have stood aside chose instead to fight. It is the reason the structural contradiction thesis, for all its merits, gives an incomplete account of why Germany lost.

Conclusion

The defeat of Operation Barbarossa was not simply a failure of logistics or a miscalculation of Soviet resilience. At its deepest level, it was the product of an ideology that destroyed the conditions for the victory it demanded.
Hitler believed he was invading a rotten structure that would collapse under pressure. Instead, the character of his invasion—its racial hierarchy, its exterminatory policies, its treatment of prisoners and civilians—communicated to millions of Soviet people that there was no survivable future under German rule. It transformed a war of conquest into, for vast numbers of Soviet citizens, a war of survival.
The soldiers defending Stalingrad, the partisans in the forests of Belarus, the civilians enduring the siege of Leningrad—they were not fighting primarily for Stalin. Many of them were fighting because the alternative, as Nazi policy had made unmistakably clear, was something worse than the war itself.
That is the truth about Soviet resistance that Western military history has too often suppressed, softened, or simply failed to see.

Таинственная фотография 1986 года

Они сидят в один ряд — семь мальчиков и две девочки. На всех натянуты белые гольфики чуть ниже колен, а на ногах — башмачки-сандалии без шнурков, на ремешках-застёжках. Головы девочек украшают большие белые банты: по одному на каждую маленькую головку. На одном из мальчиков красуется чёрный галстук-бабочка. Девочки одеты в коротенькие платьица, открывающие их коленки. На всех мальчиках — рубашки-блузы и короткие чёрные шортики.
Все дети сидят на детских стульчиках в первом ряду. Три мальчика смотрят прямо на фотографа. Сидящая крайней слева девочка повернулась влево, в сторону камеры, но взгляд её устремлён на что-то, находящееся за ней. Туда же смотрят ещё два мальчика и несколько взрослых женщин-воспитателей, которые разместились на высоких стульях в три ряда позади детей. Вторая девочка развернула голову влево так, что на фотографии запечатлился только её профиль. Два оставшихся мальчика смотрят вперёд, но мимо фотоаппарата.
У всех детей ноги либо сомкнуты, либо стоят вместе, кроме одного мальчика: его коленочки слегка разведены, и между ними он зажимает свои кулачки. При этом кулак левой руки выглядит меньше правого. Очевидно, ребёнок прячет пальцы, так как они отличаются от пальцев остальных детей. Этот мальчик сидит прямо, у него высокий лоб, вытянутое лицо, глубоко посаженные глаза и острые, оттопыренные, как у эльфа, ушки, которые, впрочем, прелестно сочетаются с его внешностью. Губы у него прямые и тонкие, нос острый, но небольшой.
По фотографии видно, что дети устали, никто из них не улыбается. То же можно сказать и о воспитателях. Девять детей, семнадцать женщин и единственный мужчина — все они серьёзны, но выглядят нарядно и официально. Очевидно, этот снимок постановочный и предназначался для официального архива или публикации.

Но что это за дети, и почему за ними сидит столько взрослых воспитателей? По два на каждого пятилетнего или шестилетнего ребёнка? Отчего они все так серьёзны и совершенно не улыбаются? Почему малыши нерадостны, выглядят такими усталыми и одинаково одетыми? Зачем понадобилось снимать подобное и для какой цели? И в каком учреждении происходила съёмка? В школе? Нет, дети для неё слишком маленькие. В детском саду? Но почему их так мало, они одеты как под копирку, да и зачем им столько взрослых наставников? В больнице? Но на женщинах нет медицинских халатов! В доме отдыха? В клубе? На заводе? Нет, нет и ещё раз нет! Тогда где же было сделано это таинственное фото?

Эта фотография нигде не публиковалась. Она тридцать лет пролежала в служебной папке, пока про неё не вспомнили к пятидесятилетию областного государственного казённого учреждения для детей-сирот и детей, оставшихся без попечения родителей, — специального (коррекционного) детского дома для воспитанников с ограниченными возможностями здоровья.
И мальчик, который сжал кулачки, — это я. От меня, как и от всех остальных запечатлённых на снимке ребят, отказались родители. Мои руки и стопы были не такими, как у обычных детей, так что я ещё подпадал под категорию лиц с ограниченными возможностями здоровья.

Ошибки перевода As Good as It Gets, 1997

You make me want to be a better man. Эту фразу ошибочно переводят на русский, как «Из-за тебя мне хочется стать лучше» или «Ты заставила меня захотеть стать лучшим человеком».

На самом деле, правильный перевод — «Ты пробудила во мне желание стать лучшим человеком».

Почему? Фраза «Из-за тебя мне хочется…» в русском языке звучит так, будто ответственность перекладывается на другого человека (чуть ли не с оттенком упрёка, как в «из-за тебя я опоздал»).
Конструкция «You make me want…» в данном контексте означает, что влияние женщины послужило мощным катализатором. «Ты пробудила во мне желание…» идеально это передает: трансформация происходит внутри самого героя, это его собственное проснувшееся желание, а она — его вдохновение. Слово «Man» как «Человек», а не просто мужчина: В оригинале звучит «a better man». На русский это часто переводят буквально («лучшим мужчиной») или вовсе опускают («стать лучше»). Но в контексте фильма персонаж Николсона — мизантроп, который в принципе растерял человечность. Стремление стать «a better man» здесь — это именно возвращение к человечности, желание стать лучшим человеком в самом широком смысле. Он не просто подстраивается под женщину — в нём благодаря ей зарождается внутренний источник изменений. Её образ жизни, её доброта и честность (а героиня Хелен Хант именно такая) стали для него ориентиром. Он принимает осознанное решение эволюционировать.

Chiaroscuro: The Light of Faith vs. The Light of Regret

In Saint Sebastian (Régnier): The sharp beam of light cutting through the pitch-black darkness represents divine, heavenly grace. Sebastian is in intense physical pain, but the light illuminates his face as he looks upward, connecting him directly to God. The light here is a rescue; it elevates him above his suffering and promises eternal life.

In The Neophyte (Doré): The light here is not holy. It is a harsh, isolating spotlight exposing a devastating mistake. Instead of connecting the young monk to heaven, the light isolates him in his silent panic, acting as a fading echo of the bright, free world he just gave up.

Régnier was a massive fan of the legendary Italian painter Caravaggio, who popularized chiaroscuro—that intense contrast where the background is pitch black and the subject is blasted with a sharp, dramatic beam of light.

Doré used a classic theatrical painting technique called chiaroscuro to achieve exactly the same but opposite. By bathing the young novice in that crisp, clean, illuminated white light while casting the older monks in muddy, decaying, shadow-filled earth tones, he visually separates them by a lifetime.

Régnier’s Baroque Drama: The drama is external and physical. There are literal arrows piercing the skin. Yet, the lighting softens the horror, giving the martyr a beautiful, almost serene glow. The message is about the triumph of the soul over physical torture.

Doré’s Romantic Tragedy: The drama is entirely internal and psychological. There is no blood, no physical violence—just a group of men sitting in a row. Yet, the contrast between the young man’s brightly lit, terrified face and the dark, shadowy, tomb-like figures of the older monks creates a feeling of being buried alive.

Régnier uses darkness to block out the rest of the world so you can focus entirely on a saint’s spiritual ecstasy. Doré uses darkness to crowd in around a young man, visualizing the crushing weight of a lifetime prison sentence.

Never stop talking

Many people — especially those with my background — are afraid of psychiatrists or psychotherapists. They either can’t bring themselves to open up at all, or they start talking and quickly realize there’s no real connection, no mutual understanding. And to be honest, that disconnect often comes down to an intelligence gap. The less intellectually capable your therapist, and the more gifted you are, the harder genuine therapy becomes — because the conversation turns shallow and obvious almost immediately.

The solution?

Never stop talking. Ask for a referral, switch doctors, keep moving. Don’t settle for someone who can’t meet you where you are intellectually — keep searching until you find a person who genuinely can. The right therapist exists. But never go silent in the meantime. Never give up.

Путь восьмидесятилетнего

Я усвоил, что успех не заключается в должности или обладании властью.

Я понял, что смысл жизни не в богатстве или известности.

Я старался быть добрее, открытее и эмпатичнее, чем мои родители.

Я научился больше слушать и меньше говорить, перестал беспокоиться о том, что всегда должен быть прав.

Я любил и продолжаю любить своего супруга, своих детей, своих друзей и всех тех, кто мне сделал добро. Я заставил себя отвечать на добро добром, а на зло не отвечать злом.

Я отучился сопоставлять, сравнивать себя с другими, завидовать и мстить. Я укротил себя и свой гнев.

Я стал признавать свои ошибки и не бояться говорить о них открыто. Я разучился врать, но научился хранить молчание тогда, когда невозможно сказать правду.

Я ощутил свою нужность, я смог себя выразить. Я научился быть собой, жить в гармонии с самим собой, принимать себя таким, какой я есть. Я не боялся учиться и переучиваться для собственного блага и блага окружающих меня близких.

Меня озарило, что можно жить, любить, быть нужным и творить и в сорок лет, и в пятьдесят, и так далее. С возрастом жить становится интереснее. Это было моё открытие.

Пусть мировые проблемы отступят перед Полли-Волли-Дудл

Мы боимся, нам страшно, нам очень и очень страшно. Мы боимся AI, мы напуганы Искусственным Интеллектом. В мире множатся военные конфликты. Безумные президенты великих держав, фанатичные диктаторы, кровавые главы наркокартелей. Мир стоит на пороге колоссальных перемен. Экологические катастрофы, вызванные хищнической эксплуатацией природных ресурсов, безудержным загрязнением и уничтожением природы. Всё более усиливающееся расслоение в благосостоянии народов и людей, повсеместное старение населения и рост всё более смертоносных эпидемий и природных катаклизмов. Мир стремительно катится в бездну нищеты, насилия, болезней и самоуничтожения. Человечество, опомнись! Люди, очнитесь!

Но сегодня воскресенье. Солнце встало над горизонтом, везде блистательная зелень, поют, надрываются в весенней перекличке птицы. Вот дорогу перебежала лисица. Белка метнулась к середине дороги, но машина притормозила и дала ей перебежать дорогу невредимой. А за окном несущегося авто — луга, леса, поля и пастбища. Вот за поворотом пасётся небольшое стадо овец на склоне изумрудного холма. Чуть далее мирно лежат коровы. Дети играют в футбол в соседнем парке неподалёку, а их родители сидят вокруг футбольного поля. Ничего и никто не напоминает о надвигающихся мировых проблемах в этом захолустье. И такое ощущение, что я оказался на другой планете, на противоположной стороне нашей галактики.

Я отказываюсь бояться сегодня, я не хочу вникать в суть мировых проблем и угроз, стоящих перед человечеством. Всё, что я хочу, это громче включить музыку и в который раз послушать «Полли-Волли-Дудл» из фильма «С собой не унесёшь» Фрэнка Капры.

The Naturalization Act of 1795 — The Rising Barriers.

By 1795, the political climate of the young American Republic had shifted. Intensifying anxieties regarding foreign radicalism — particularly from revolutionary France and Ireland — led Congress to view new arrivals with increasing suspicion. The Naturalization Act of 1795 was designed to slow the pace of integration, significantly narrowing the pathway to citizenship for the «free white persons» eligible under federal law.
While the 1790 Act established the first federal framework, the 1795 legislation turned citizenship from a simple legal transition into a multi-step bureaucratic endurance test.

Administrative Barriers and Class Disparity.
The 1795 Act introduced hurdles that hit the working-class immigrant hardest. It formalized a mandatory two-step process: filing a «Declaration of Intent» (commonly known as «first papers») at least three years before a final application could even be considered. Furthermore, the total residency requirement was more than doubled, jumping from two years to five years. These requirements created a significant class divide. The Mobility Trap: For a labor force that followed seasonal work or canal projects, proving five years of continuous residency was often impossible.
Subjective Character Tests: Applicants had to appear before a «court of record» to prove their «good moral character.» This standard was often subjectively applied by local judges who could deny citizenship based on an immigrant’s poverty, political leanings, or lack of influential social connections.
As a result, a massive portion of the white immigrant population remained «factual non-citizens» throughout their lives. They integrated into local economies and farmed American land, but remained «alien» in the eyes of the law due to the sheer difficulty of the bureaucratic gauntlet.

The Racial and Social Legacy.
The 1795 Act explicitly reinforced the racial gatekeeping of its predecessor, limiting eligibility to «free white persons.» This created a sharp legal contrast within immigrant families. The Immigrant Parent: Faced high administrative barriers (if white) or an absolute legal barrier (if non-white).
The Native-Born Child: Held a status that predated the Constitution itself. In states like Massachusetts, a child born to a Black immigrant parent in 1796 was a citizen by birth, even as their parent was legally barred from ever naturalizing.

Correcting the Birthright Misconception.
A critical takeaway from this era is the persistence of birthright citizenship as a separate legal track, untouched by these rising naturalization barriers.
The Historical Reality: The 1795 Act made naturalization for adults significantly more difficult, but it did not — and legally could not — override the established principle of Jus Soli (right of the soil). The 14th Amendment’s eventual role in 1868 was not to «grant» this right for the first time, but to serve as a constitutional shield. It ensured that the «white only» logic of naturalization, which had been reinforced by the 1795 Act, could never be used to deny citizenship to non-white persons born within the United States. It took a pre-existing Northern reality and turned it into an unassailable national mandate.

Image source and (C): The Library of Virginia

American Citizenship During the First 14 Years of the Republic.

Before 1790, naturalization in the United States was a patchwork of inconsistent procedures, shaped by local politics, patronage, and varying state laws. This fragmentation created a legal vacuum that necessitated a uniform federal standard, eventually established by the Naturalization Act of 1790.
During this early period, formal citizenship was rarely a prerequisite for daily life. Many «free» white immigrants worked, rented property, and farmed while remaining active in their communities for decades without official papers. Local authorities often tolerated this situation, allowing for a form of «factual» integration that bypassed formal legal channels entirely. For the poor immigrant, acquiring formal citizenship was generally a secondary concern, unless they specifically sought to hold public office or secure the right to own and bequeath land in jurisdictions with strict «alien land laws».

The Birthright Divide: Jus Soli vs. Partus.
A common misconception today is that birthright citizenship was a «new» right created by the 14th Amendment in 1868. In reality, the U.S. had already been grappling with two competing legal traditions regarding birthright citizenship. The Northern Tradition (Jus Soli): In states like Massachusetts, New Hampshire, and Pennsylvania, the U.S. adhered to the English common-law doctrine of «right of the soil.» Under this principle, birth within U.S. territory automatically conferred citizenship, regardless of the parents’ legal status. In these states, children born to free Black parents were recognized as citizens from the beginning of the Republic.
The Southern Tradition (Partus Sequitur Ventrem): In states like Virginia and South Carolina, the common law was subverted by the Roman principle of «the offspring follows the womb.» This doctrine ensured that children born to enslaved women remained the property of their masters, effectively denying birthright citizenship to a large portion of the population and leaving free Black children in a precarious legal limbo.
The Historical Reality: The 14th Amendment of 1868 did not «invent» birthright citizenship; it nationalized the Northern tradition of Jus Soli. It protected a pre-existing reality — where a Black child born in Massachusetts was a citizen by birth — overruling the racial logic of the South and later rulings like Dred Scott (1857), which had sought to impose the Southern «womb-based» logic as the national standard.

The Naturalization Act of 1790: Federal Racial and Class Logic.
While the «soil» provided a path for children in some states, the Naturalization Act of 1790 created a rigid federal barrier for their parents. By limiting naturalization to «any alien being a free white person,» Congress ensured that the «earned» path to citizenship was a racial monopoly. However, even for «white» immigrants, the path was often blocked by class. The Property Barrier: Most states maintained property requirements for voting. A poor white immigrant might successfully naturalize under federal law but still be denied the right to vote if they did not own sufficient land.
The Family Gap: Under coverture, a white woman’s status followed her husband’s. For non-white families, no such «bridge» existed. A Black woman born abroad remained a permanent «alien» because she could not «lawfully naturalize» under the 1790 rule, even if she lived in a state that recognized her husband’s citizenship.
To bring order to the «patchwork» system, the Act of 1790 required:
Residency: Two years in the U.S. and one year in the state of application.
Character: Proof of «good character» presented to a court of record.
Allegiance: An oath to support the Constitution.
For the poor white laborer, these requirements — and the associated court fees — often felt unnecessary. They lived as «factual citizens,» participating in the economy and society, while their children became «legal citizens» automatically through birthright, despite the parents’ inability to afford or navigate the naturalization process. This left the adult immigrant in a state of perpetual legal limbo, while their children held a status the parents could never achieve.

Image Source and (C): The New York Historical

Повесть о мальчике Стёпе. Глава 5. Кошмар на реке.

Читать предыдущую главу.

Что такое лето для большинства обычных детей? Это время отдыха, игр, поездок в детские лагеря, где они участвуют в мероприятиях, заводят друзей, наслаждаются свободой и радостью. Советское государство тоже отправляло нас, детдомовцев, в свои детские лагеря. Но в моей памяти остались воспоминания только об одной такой поездке. В мире уныния и однообразия все дни сливаются, становятся неразличимыми. Поэтому я помню лишь те события, которые резко выбивались из серой череды блеклых дней.

В ту поездку нас повезли на автобусе, как обычно. По дороге в лагерь я заметил сторожку у входа, а возле неё — собаку на цепи. Это был первый раз, когда я видел собаку так близко. У детдома собаки тоже бегали, но все были бездомными, дикими, без поводков. В лагере всё было привычно: линейки, утренняя зарядка, клубы, где дети мастерили поделки и запускали бумажные самолёты. Но одно происшествие навсегда врезалось в мою память — так ярко, что я вспоминаю его и эту поездку, будто всё случилось вчера.

Наш лагерь стоял на берегу огромной реки — настолько большой, что противоположный берег терялся за горизонтом. В один жаркий летний день вожатые решили устроить нам «День Нептуна». Они вывели нас на песчаный пляж великой реки, начали плескать водой, смеяться. Мы не понимали, насколько река опасна: в детдоме мы знали только душ, а про плавание — ничего. Вдруг один из вожатых схватил нашего товарища и потащил к воде. Мы замерли в недоумении: если нас и хватали, то только для взбучки. Затем этот коварный вожатый бросил мальчика в реку — на мелководье, но тот упал лицом в воду, захлебнулся, закашлялся и заплакал от неожиданности. Мы сидели на берегу, совершенно ошарашенные. В одно мгновение река стала для нас чем-то страшным, а весёлый хохот вожатых — зловещим гоготом. Мы задрожали, мурашки побежали по нашим маленьким телам. Через мгновение, словно по сигналу, мы рванули в лесопосадку, возвышавшуюся над песчаным берегом, по крутому обрыву вверх — к спасению, подальше от опасной воды. Вожатые бегали по берегу, пытались поймать нас и бросить в реку, как того мальчика, но всё было безуспешно. Я помню состояние полного ужаса. После этого я боялся подходить к воде много лет, а уж плавать в реке — тем более.

На обратном пути нас снова погрузили в тот же автобус. Мы проехали мимо той же сторожки. Та же собака сидела на привязи, как и прежде. Меня это поразило. Я спросил у вожатого: «А как же собака? Она останется здесь, когда мы уедем?» Он засмеялся: «Собака никуда не уезжает. Она живёт здесь, и о ней заботятся». Для меня это было ново. Я никак не мог понять, как можно заботиться о ком-то, и при этом он не будет бояться, что его бросят — как бросили нас наши родители.

Кибербезопасность медицинских приборов и информационных систем: вводная часть.

В этом первом выпуске я хотел бы рассказать вам о том, почему кибербезопасность играет такую важную роль в современной медицине.

В настоящее время современные компьютерные технологии прочно вошли в повседневную практику врачей. Даже участковый терапевт активно использует компьютер: он или она вносит данные о вашем здоровье, просматривает медицинскую историю, назначает анализы и процедуры, а также выписывает вам лекарства. Если же вы обращаетесь к узкому специалисту, то, скорее всего, он или она будет использовать медицинские приборы для диагностики и вашего лечения, и большинство таких устройств функционируют на основе компьютерных систем. В наши дни даже регистратура полностью автоматизирована с использованием компьютеров.

Необходимо помнить, что в любой области, где применяются компьютеры, существует вероятность кибератак. Хакеры, взламывая медицинские учреждения, обычно стремятся получить доступ к конфиденциальной информации, такой как ваша медицинская история, данные о состоянии вашего здоровья, а также ваши личные сведения, включая ваш домашний адрес, номер вашего телефона и место работы. Утечка таких персональных данных может привести к серьезным и часто необратимым последствиям для любого человека.

К сожалению, киберпреступники не брезгуют прибегать к ещё более жёстким мерам: блокируют работу медицинских учреждений и требуют выкуп за восстановление их работы. По сути, это современная форма рэкета. К сожалению, многие медицинские организации вынуждены идти на выплаты преступникам, чтобы возобновить свою деятельность для всех нас как можно скорее.

Безусловно, впоследствии, по свежим следам, медицинские организации-жертвы кибератак обращаются в правоохранительные органы, однако раскрываемость подобных преступлений до сих пор остается крайне низкой, а убытки при этом — колоссальные.

Таким образом, обеспечение кибербезопасности медицинских учреждений представляется одной из наиболее важных задач, стоящих сегодня перед больницами, клиниками, аптеками и другими организациями здравоохранения.

Чейни — учитель Путина.

Говорят, Путин учился у Гитлера и Сталина. Но я считаю, что это, скорее всего, не так. По моему мнению, он учился у Дика Чейни и Дональда Рамсфельда. Эти два политика были чёрным пятном в американской истории. Придя к власти при Буше-младшем, они крутили и вертели этого слабого и глупого президента, как хотели. Во многом благодаря Дональду Рамсфелду и Дику Чейни Америка ввязалась в кровавые войны в Афганистане и Ираке. И она с треском проиграла обе войны. Дик Чейни научил Путина беспринципности, жестокости и высокомерию, которые он привнёс в американскую политику со своим приходом. Всем было очевидно, что нападение на Ирак под ложным предлогом является нарушением всех международных норм. Но это не помешало американцам коварно и вероломно напасть на Ирак. Спустя много лет Путин повторил точно такой же трюк. Путина не останавливает международное сообщество, его действия, его санкции. И он считает, что мерой правильности и главным критерием доблести возможна только сила. И во многом это исходило от Дика Чейни и Дональда Рамсфельда, которые также считали, что Америка должна быть международным полицейским с огромной дубинкой, которая имеет право и должна дубасить всех, кто с ней не согласен. Поэтому Путин достал свою дубинку и ринулся с ней в Украину, чтобы отдубасить всех несогласных с ним там.

Первая зарисовка из американской жизни.

Америка, как нравятся мне твои хайвеи! Я люблю выезжать на твои широкие и ровные дороги, чтобы без устали мчаться за горизонтом на протяжении многих часов. Дорожное полотно настолько гладкое и ровное, что приходится слушать радио или музыку, чтобы не уснуть за рулём. До свидания, Балтимор, и я уже мчусь по 95-ой на север. Не пройдёт и двух часов, как я окажусь в Филадельфии. Это вам не Россия! В США такие дороги проложены даже между небольшими населёнными пунктами. Мне нравится проехать и по американским сельским дорогам, свернув на них с шоссе. Какие виды открываются там! Бесконечная дорога проносится мимо лугов, полей, лесов, домов и одиноких строений. Справа – густой лес, слева – засеянное фермерское поле, а между ними – великолепная дорога без единой кочки и ямы. Дорога извивается, поднимается на холмы, пересекает реки и ручьи, а вы сидите и рулите своим автомобилем, наслаждаясь живописными видами, проплывающими за окнами вашего мчащегося авто. Эти виды настолько очаровательны, что необходимо постоянно напоминать себе об оленях и лесной дичи, которые могут неожиданно появиться перед ваши. Вернувшись домой, вас не оставят дорожные впечатления на протяжении многих часов: перед вашими глазами продолжат мелькать сельские пейзажи и уютные американские городки.

Повесть о мальчике Стёпе. Глава 4. Страдания детдомовца.

Читать предыдущую главу.

Маленькие победы в детдоме значили для меня невероятно много. Будучи ребёнком с физическим недостатком, мне приходилось постоянно бороться за себя, доказывать, что я ничем не уступаю своим здоровым сверстникам — ни физически, ни умственно. Я был высоким, крепко сложенным мальчиком с огромным упорством. Но мои изуродованные пальцы не позволяли легко держать ложку или завязывать шнурки на своих ботинках. Жестокосердные воспитатели советских детдомов не делали мне никаких поблажек: они требовали строгого и безусловного выполнения всех своих приказов, без исключений и отступлений. Я кое-как самостоятельно научился завязывать себе шнурки, как и все, но это всё равно давалось мне с трудом: на это уходило слишком много времени. Вместо помощи мне несдержанные воспитатели кричали на меня, заставляли переделывать мою работу, если оставались ей недовольны. В Советском Союзе, как и в современной России, большинство людей презирают или недооценивают детей-инвалидов, детей с физическими недостатками или умственными отклонениями. Моими воспитателями-надзирателями были обычные советские граждане, которые относились ко мне как к неполноценному — без уважения и желания помочь. Я был одинок в своих попытках приспособиться к этому жестокому и бессердечному миру. Для советского большинства физический недостаток ребёнка означал и умственный. Хотя я был очень сообразительным и любознательным малышом. Помню, с каким удовольствием смотрел детские фильмы, передачи и мультфильмы, которые нам показывали. Я даже пытался читать книги, хотя никто так и не научил меня их читать. Поэтому я фантазировал и придумывал содержание детских книг, разглядывая картинки. Я любил общаться и был очень бойким ребёнком. Дети остро чувствуют пренебрежение равнодушных взрослых — за это я их и не любил. Но глубоко внутри себя, подсознательно, мне очень хотелось найти родителей, о которых так много говорили в детских передачах по телевизору.

В моём детдоме жили не только брошенные дети-отказники, как я, и сироты. Там были и те, чьи родители работали вахтовым методом и не могли — а порой просто не хотели — оставлять своих детей у родственников. Таких детей иногда забирали домой, чтобы через какое-то время снова вернуть обратно в детдом. Я помню, как нас нередко собирали в общей комнате, когда за такими детьми приходили их вахтовики-родители. Мы сидели молча, затаив дыхание, в то время как такие «счастливчики» выбегали навстречу своим мамам и папам, сияя от радости. Через несколько минут, когда все «разобранные» исчезали за дверью, оставшиеся уныло поднимались и понуро расходились по своим делам. Они, как и я, знали: за ними никто не придёт. За мной никогда никто не приходил. Никогда! Поэтому эти бессмысленные сборы и мучительное ожидание были для меня пыткой — повторяющейся из раза в раз, бесчеловечной и очень жестокой для такого маленького ребёнка, каким я был в детдоме. Ждать маму или отца, которые даже не думали прийти за мной. Какая злая ирония! Какой сарказм судьбы! Я не знал тогда, что они были живы и сознательно, преднамеренно упекли меня в советский детдом, чтобы навсегда вычеркнуть из своей настоящей жизни. Они похоронили своего живого ребёнка заживо, замуровав его за крепкие стены детского учреждения презрения. Моё детство в стенах этой детской тюрьмы их не интересовало, как и моё будущее. Каждое такое обязательное ожидание, каждое присутствие при разборе счастливых детей их родителями удручало меня, травмировало мою детскую психику, калечило сознание. Я понимал: я брошен. Я покинут. Я одинок.

Могут ли дети серьёзно думать? Насколько совершенно развита их психика? Полны ли и зрелы их эмоции? Что вообще понимают они в своём нежном возрасте? Такие риторические вопросы нередко задают обыватели, когда невзначай вспоминают о сиротах — брошенных и отверженных детях, — чтобы поспешно и обычно ошибочно ответить на эти неудобные вопросы в оправдание собственного равнодушия и жестокосердия. Большинство россиян, как и всё российское общество, заочно приговорили этих несчастных детей к самому страшному для них: лишили этих детей-отказников права считаться такими же, как все, и отказали в неотъемлемом праве жить и развиваться, как здоровые и нормальные дети, которых не бросили, от которых не отказались мамы и папы, и которых любят и о которых заботятся родители. Многие взрослые ошибочно и легкомысленно полагают, что детдома заботятся о своих маленьких подопечных, дарят им любовь и поддержку, уважают и развивают их. «Да, детдом — это не семья, но и не тюрьма», — любят говорить они. Но это ложь! Горькая, неудобная правда в том, что детские дома — это настоящие тюрьмы для детей. Они уродуют и калечат своих маленьких узников — психологически, эмоционально и умственно. Детские дома не должны вообще существовать в нашем обществе. Это — дикий, бесчеловечный пережиток прошлого.

На моё счастье, Господь даровал мне неуёмную жизнерадостность, невероятную стойкость и недюжинную жажду жизни — именно они и сберегли меня в итоге. По Его благодати я чудом уцелел в жерновах насилия, бессердечия, нелюбви и чёрствости. Я, как молодой росток, пробивающийся сквозь толщу асфальта, смог не сломаться, не сдаться, не заболеть душевным или умственным расстройством. Господь не оставил меня. Он хранил и заботился обо мне. Мои собственные родители вычеркнули меня из своих книг жизни, но в главной Книге Жизни моя запись велась самим Господом. Его любовь совершила чудо со мной. Но даже после моего освобождения из стен приюта отношение родителей ко мне не изменилось. Они так и не смогли полюбить меня — ведь они отвергли, бросили, отказались от меня много лет назад. Я оставался чужим ребёнком в их семье.

Читать следующую главу.

Повесть о мальчике Стёпе. Глава 3. Первая маленькая победа.

Читать предыдущую главу.

В момент своего рождения младенцы абсолютно беспомощны. В первые мгновения своей жизни они кричат, но их крик длится недолго. Когда любящая мать прижимает их к груди, малыши успокаиваются, почувствовав тепло материнского тела и вкус её молока. По мере взросления дети становятся всё более и более самостоятельными: они учатся сидеть и стоять, бегать и ходить, есть и пить, говорить и принимать первые свои осознанные решения. Им уже не нужны материнская грудь и человеческое молоко. Но растут не только дети — растёт и родительская любовь к ним. С годами любовь родителей крепнет и расцветает, поддерживает и оберегает своих чад. Эта любовь даёт детям силу становиться самостоятельными и независимыми, помогает им осваивать мир, пробовать, ошибаться и добиваться успеха. В этом и заключается великий дар родительской любви. В лучах родительской любви дети растут смелыми и сильными, здоровыми физически и психически, умственно развитыми. Но я рос в полной тьме, где не было этих лучей. В моём детстве не было ни материнских объятий, ни отцовской защиты. Вместо любви — холод стен, вместо заботы — равнодушие, вместо поддержки — крики и наказания. Я рос, как росток в трещине камня, без воды и света.

Будучи уже взрослым, я однажды встретил молодую женщину, которая искренне благодарила своих родителей за любовь и поддержку, сопровождавшие её всю жизнь. Её слова, произнесённые мимолётно и совершенно случайно на одном из совещаний, до сих пор звучат в моей памяти: «Я благодарна своим родителям за их безграничную и безусловную любовь ко мне. Эта любовь позволила мне расти и развиваться так, как я хотела, помогала во всех моих начинаниях и испытаниях, в ошибках и неудачах. Я стала тем, кем являюсь сегодня, во многом благодаря их поддержке и великой любви. Если бы я не чувствовала их любовь и безусловное принятие меня такой, какая я есть, я бы не стала той, кем стала: уверенной в себе, целеустремлённой, решительной и счастливой. Большое им спасибо за их неутомимое терпение и мужество со мной!» Эти слова потрясли меня, взрослого мужчину. Я был поражён искренностью и силой её признания. Я ни на секунду не сомневался, что они исходили из глубины её сердца. Но я, к сожалению, был лишён таких родителей, лишён такой любви и такой поддержки, которые она испытывала и продолжала получать спустя столько лет. Мне, в отличие от неё, пришлось пробиваться к самостоятельности и независимости самому — без чьей-либо помощи, без чьей-либо любви. Не благодаря, а вопреки!

Маменькин или папин ребёнок — эти понятия были мне незнакомы. Мы, детдомовцы, были детьми советского государства. Воспитанники сиротских домов, мы принадлежали системе, и государство могло делать с нами всё, что вздумается. Мы вставали строго в одно и то же время, словно в армии. Ложились — тоже по расписанию. Перед сном чистили зубы, как умели: никто не учил нас, как это делать правильно. Мы не знали, что такое зубная нить, и никто не проверял качество нашей чистки. Нам даже не разрешали вставать ночью, чтобы сходить в туалет. Случалось, что иногда маленькие дети делали свои «маленькие дела» прямо в кроватях. Утром приходили воспитатели, и начиналась суета: все бежали в туалет, толпились в очереди. Тех немногих оставшихся в своих кроватках, кто не бежал, наказывали. Поэтому дети боялись признаться в содеянном. Это было унизительно: тебя ставили перед всеми, ругали, потом мыли и переодевали. А дальше — снова однообразный, монотонный день. Перед завтраком — зарядка. Потом мы сидели и ждали, когда накроют столы для еды. Ели, пили, относили свои тарелки на специальный стол. Еда была настолько бедной и простой, что мы часто отказывались от неё. Неудивительно, что мы постоянно были голодны и испытывали жажду. Помню, как я давился лимонным чаем: пить хотелось, но вкус лимона был мне отвратителен — так много нас им поили! Но в советском детдоме не давали обычную воду, и приходилось пить хоть что-то, лишь бы утолить жажду. Это было тяжёлым испытанием для маленьких детей. Зимой и весной нас кормили винегретом — на обед или ужин, снова и снова. Мы пресытились им до тошноты. Сидели, ковыряли и тыкали вилками в него, стараясь не есть ни квашеной капусты, ни варёной морковки. Если давали рыбу, то исключительно с костями. Однажды я подавился рыбьей костью — тогда меня чудом спасли от удушья. Понятно, что после этого я перестал прикасаться ко всему рыбному. Нас кормили, но мы голодали! Еда была очень скудной, однообразной и быстро надоедала. На бумаге в советском государстве все дети были сыты. В реальности — нет. Дети и взрослые, прошедшие через детдома, едят быстро и жадно. Им трудно контролировать свой аппетит, вкусовые предпочтения и собственный вес. Многие страдают расстройствами пищевого поведения всю жизнь. Потому что они пережили то же, что и люди, испытавшие настоящий голод вне стен детских домов.

После завтрака нас выводили во внутренний двор детдома — погулять и поиграть. После прогулки мы смотрели телевизор или играли друг с другом. Затем следовал обед, а за ним — тихий час на дневной сон. Но мне почти никогда не хотелось спать днём. Часовое лежание в кровати при свете дня было настоящей пыткой для меня. Нельзя было шуметь, нужно было лежать строго на спине, а руки — поверх одеяла. Вот так мы и лежали, словно штабели, с закрытыми глазами, но не засыпая, а притворяясь. Не помню как, но мне удалось добиться исключения для себя. Иногда во время тихого часа мне разрешали подметать общую комнату — ту самую, что служила нам и столовой, и игровой, и кинозалом. Вот так маленький мальчик пяти-шести лет брал швабру с совком и шёл подметать, лишь бы не спать днём. Но я был счастлив! Мне казалось тогда, что я победил бесчеловечную систему, сумел договориться с ней. Это была моя маленькая победа маленького детдомовца в отдельно взятом советском детдоме. Именно тогда, подметая общую комнату в полном одиночестве, я начинал тихонько бормотать себе под нос. Да, я разговаривал сам с собой, фантазировал и мечтал. Конечно, очень тихо — чтобы, не дай Бог, не наказали за шум. Я был одинок, и в этом одиночестве сам себе скрашивал существование разговорами и мыслями, пока медленно и монотонно подметал грязный пол во время тихого часа. Помню, как был счастлив в эти моменты. Эти моменты самоуединения позволяли перезагрузить моё сознание, вернуть мне чувство свободы и хоть немного улучшить моё эмоциональное состояние.

Виктор Гюго написал о том, как маленькая Козетта стала служанкой в возрасте пяти-шести лет, как ей пришлось подметать улицу морозным утром в своём жалком лохмотье. Для Козетты это было пыткой. В случае маленького Стёпы подметание полов было не наказанием, а спасением — способом выжить там, где он был обречён на забвение и жалкое существование. Обречён собственными родителями и советским государством. Никогда не верьте тем, кто скажет вам, что детдом спасает детей. Нет! Детдома способны лишь губить своих воспитанников — беззащитных и забытых, брошенных и выкинутых детей…, отверженных!

Читать следующую главу.

Повесть о мальчике Стёпе. Глава 2. Ангел Господень.

Читать предыдущую главу.

Любовь воскрешает, любовь вдохновляет, любовь исцеляет даже самые глубокие душевные раны. Но только настоящая любовь, чистая, бескорыстная и наивная. Истинная любовь не может быть лживой, развратной, бесчестной и порочной, без доброты и привязанности. Любовь по расчёту, для наживы, для удовлетворения собственной похоти, по принуждению, любовь, сопровождаемая насилием или ревностью — всё это не любовь, а её уродливая имитация. Искренняя родительская любовь, как и всякая настоящая любовь, оберегает своих детей, развивает, поддерживает и воспитывает их. Она — солнечный свет, в тёплых лучах которого растут дети, как молодые побеги. Она — вода и пища, так необходимые для растущего ума и тела. Она — генетический код, управляющий ростом и развитием потомства. Любимые дети находятся, пребывают в родительской любви, как растения в своей почве. Но также, как и растения могут расти без почвы, так и нелюбимые дети — без родительской любви. И тогда, без света родительской любви, у отвергнутых детей остаются только серые дождливые дни, где нет места ярким краскам и солнечным лучам. Покинутые, забытые дети пьют воду и едят простую пищу, но это обеспечивает лишь самое необходимое для их роста и развития. Их генетический код ломается, но они всё же не погибают. Выкинутые бездушными родителями, дети-сироты выживают благодаря любви и доброте Господа, Который никогда не покидает их, как не отверг Он Сына Своего.

Библия рассказывает о рождении Иисуса, но ничего не говорит о Его детстве до Его двенадцатилетия, когда святые родители Иисуса привели Его в Иерусалим, в Храм, чтобы отпраздновать Его первый праздник Пасхи в подготовке к бар-мицве в 13 лет, когда считалось, что в этом возрасте мальчики становятся взрослыми. Так и моё детство до семи лет скрыто от меня завесой тайны и стеной молчания. Я мало что помню о своих первых семи годах детства. Это мои родители лишили меня моих воспоминаний, поместив меня в место, где жизнь протекает серо и скучно, как в тюрьме. Унылость, бедность и скудность моего повседневного существования в стенах казённого учреждения не могли оставить во мне много воспоминаний. Наш мозг устроен так, что мы в детстве не запоминаем то, что повторяется из-за дня в день. Мозг фиксирует и запечатлевает только яркие, неповторимые моменты нашей жизни, отсекая рутину и однообразие. Но Господь не мог допустить, чтобы я полностью забыл свои детские года, и по Его благодати мне были дарованы редкие минуты радости и разнообразия в моём тоскливом детстве. Господь не мог окончательно обделить полную сироту, которой осиротел при живых родителях, и Он послал мне солнечные лучи любви, которые исходили от других сирот, находившихся в стенах нашей общей детской тюрьмы. Брошенные, отвергнутые, оставленные дети поддерживали и любили друг друга, как братья и сёстры одной большой многодетной семьи. Общей семьи, где не было ни мамы, ни папы. Дети-сироты нуждались друг в друге, они держались вместе, как маленькие слепые котята, оставленные матерью-кошкой, которые жмутся друг к другу, чтобы почувствовать тепло окружающих их маленьких тел. В этом и заключался великий дар Творца, так как Он оставил в каждом из нас код любви, код привязанности, который сохраняется даже в брошенных детях, никогда не видевших и не знавших своих родителей и родных. В этом есть чудо Господне.

Помню отрывочно один день из своего детства, светлую комнату и кровати в ней. На одной из этих кроватей сидела девочка, но я не могу вспомнить, как она выглядела. Я даже не могу сказать, сколько ей было лет, я только помню, что она была старше меня. Я сидел у неё на коленях, и она гладила меня по волосам. Помню, как я таял от её поглаживаний. В тот день я был абсолютно счастлив. В моей памяти остались ощущения радости от прикосновения её рук, её ласок, её нежности, её наивной, непорочной и искренней любви ко мне. Я был очень красивым белокурым мальчиком. Статным, стройным, с высоким лбом, узкими губами, с прямым носом и карими глазами. Господь одарил меня красивой внешностью, скрытой от глаз моих жестокосердных родителей и родственников. Но мои пальцы рук были обезображены разрушительным воздействием вируса краснухи. К счастью для меня, эта девочка не придавала этому никакого значения, ей было всё равно. Я ей просто нравился, даже с такими обезображенными руками, и она продолжала играть со мной, как со своим младшим братиком. Нежно, трогательно и очень внимательно. Помню, она много раз брала меня к себе в комнату, и каждая из таких встреч была наградой для меня. Мы нуждались друг в друге, и эта взаимная детская привязанность поддерживала нас в унынии нашего детдомовского существования. Наши встречи раскрашивали нашу серую жизнь яркими красками радости, добра и тепла. Не знаю, что с ней стало потом, но для меня она всегда была ангелом. Ангелом, посланным мне Господом. И как никому не дано лицезреть ангельского лика, так и моя память не запомнила её лица. Я помню только, что она была очень красивая и добрая ко мне.

Читать следующую главу.

Повесть о мальчике Стёпе. Глава 1. Рождение.

Представьте себе величественную секвойю, одиноко стоящую на горном утёсе. И вы — там, на самой вершине этого дерева-исполина, наслаждаетесь неповторимым видом, открывающимся перед вашим взором с её высокой кроны. Вы видите огромный лес, кроны других секвой и деревьев вокруг, красивую долину внизу и каменистый ручей, бурно текущий в ложбине глубокого утёса. Яркое солнце светит вам в лицо, тёплый ветер обдувает ваши щёки, вы чувствуете себя хорошо, ваше сознание умиротворено великолепием вида и величием момента. Но вот, через мгновение, вас сносит резким и мощным порывом ветра, вы по неосторожности теряете хрупкое равновесие, ваши ноги стремительно соскальзывают с ветки секвойи, и вы не в силах дальше удержаться, стремглав падаете вниз головой навстречу каменистому горному ручью, где вас коварно поджидают острые камни его дна. Вам уже чудится неминуемый, фатальный удар… Но тут происходит чудо! Вы не разбиваетесь, вам заново дарована жизнь!… Волею судьбы вы оказываетесь спасённым, но при этом очень тяжело раненым. Как станет известно позже, альпинистская страховка всё же смогла спасти вас от неминуемой гибели, пусть и в самый последний момент. Но вы серьёзно ранены, и поэтому вам предстоит длительное лечение с последующим долгим восстановлением. Вам нехорошо, вы проклинаете тот день и предательски резкий порыв ветра, который испортил вашу жизнь на долгие года вперёд.

Так и падение с пьедестала родительской любви ничем не лучше падения с вершины секвойи. Немногие способны справиться с этой травмой. И те, кто не в силах преодолеть и излечиться от столь серьезной психологической раны детства, в итоге также не способны по-настоящему полюбить уже своих детей. Бабушки и дедушки своим жестокосердием, ранив своих детей дефицитом любви, ранят и внуков руками своих сыновей и дочерей, ими покалеченных. Так зло начинает передаваться из поколения в поколение. Травмированные родители часто не в состоянии преодолеть свои травмы, продолжая цепь ошибок и преступлений своих отцов и матерей. Так некоторые такие уязвлённые родители любят своих сыновей более своих дочерей, или здоровых детей — более детей с физическими или умственными недостатками. Да что тут говорить! Не только искалеченные родители, обделённые родительской любовью своих матерей и отцов, но и многие из нормальных родителей не способны одинаково любить своих детей, вне зависимости от их пола, умственного или физического развития.

Мне было суждено появиться на этот свет ребёнком с физическим недостатком у травмированных родителей, которые отказались от меня сразу после рождения. Мои родители просто выкинули меня, как ненужную игрушку, оставив на попечение советского государства. Так я стал нежеланной сиротой при живых родителях. Моим единственным преступлением, первородным грехом было то, что я посмел родиться не с такими же пальцами ног и рук, как у всех. Мои пальцы были повреждены и изуродованы вирусом краснухи, которым заболела моя биологическая мать, будучи мной беременной. Нам с ней не повезло. Но моё невезение стало моим приговором. Моя мать не стала Мариной Грегг, она не стала отравлять Хизер Бэдкок, мстя ей за искалеченного своего сына. Но она повторила другой сюжет из романа Агаты Кристи — я был приговорен родной матерью быть сданным и переведённым из роддома в детдом под опеку СССР, так ни разу и не перейдя порога родительского дома. Так я вошёл в этот мир и стал его познавать, будучи отвергнутым с рождения собственными искалеченными родителями. В СССР таких детей, как я, определяли в интернаты, из которых они потом попадали в «дуршколы» (в народе «школы для дураков» или спецшколы для детей с отклонениями). В СССР у таких детей, как я, не могло быть нормального будущего: отброс оставался отбросом — так работала советская система для брошенных детей-отказников, у которых были умственные или физические недостатки. В советском обществе я был обречен.

Читать следующую главу.

Поездка из Киева

— Милок, я — старая женщина, одна живу под Чернобылем, сейчас еду к единственному сыну в Москву. Давно с ним как не виделась.

Наш поезд недавно отъехал от перрона вокзала в Киеве и неспеша двигался на северо-восток по направлению к Москве. Я поудобнее устроился на нижней полке плацкарта и стал любоваться лесами и полями Украины, которые проносились мимо меня в окне. Невысокого роста, пожилая, но по моим меркам ещё не старая женщина, слегка полноватая и с очень усталым лицом, неспешно говорила со мной, раскладывая свою еду на маленьком и узком столике нашего купе. Я молча слушал и отдыхал. Она продолжала говорить.

— Как Чернобыль рванул, нас сначала эвакуировали, но потом вернули, сказав, что уровень радиации не настолько высок, чтобы включать наш город в зону отчуждения. Мужа у меня уже тогда не было, а сын учился в Москве, поэтому мне пришлось возвращаться к себе обратно — у меня просто не было ни сил, ни возможности переехать куда-то подальше от Чернобыля.

Я неспешно перевёл взгляд на неё, она же спокойно продолжала доставать из своей сумки курицу, огурцы, помидоры и хлеб. Было видно, что она не бедствовала, но и не шиковала. От курицы шёл приятный аромат, который щекотал мне нос. Я ехал вместе с группой, еда у нас была покупная, а не домашняя, поэтому я не торопился с ней расправляться, так как мы только начали ехать, а поездка предстояла долгая.

— Вернули нас, но потом я стала замечать, как мне постоянно хочется спать. Но сколько бы ты ни спал, всё равно не выспишься. Целый день ходишь, работаешь весь день, но при этом всё время хочется спать. И такая сонливость всегда, просто смертельная усталость. Вот такая напасть. Я — одна, единственный сын остался в Москве, а родственники разбросаны по всей Украине.

Шёл 1999 год, мы с классом возвращались из недельной экскурсионной поездки в Киев. Меня поразил Киев, его чистота, красота и древность. Нам очень повезло: всю неделю стояла тёплая и солнечная погода. После Москвы Киев казался курортом. Мы были в начале мая, и тогда уже вовсю цвели каштаны. С нами все говорили по-русски, я так толком и не услышал украинской речи, кроме как в киевском метро. Так вот и эта поседевшая женщина общалась со мной на чистом русском, хотя я ей не говорил, что я из России. Дружелюбие и открытость украинцев поразили меня, москвича. Даже здесь, в поезде, эта украинка говорила со мной как с родственником, естественно и непринуждённо.

— Но как только я покидаю это проклятое место, уезжаю подальше от Чернобыля, так ежедневная сонливость с усталостью уходят от меня, их словно рукой снимает. Вот какая чертовщина. Я много раз ходила к врачу, он мне говорит, что я не одна такая, много это у кого в наших краях. Оказывается, во всём виновата радиация! Но Украине наплевать на нас, не хотят расселять или переселять подальше от этих мест. А куда я сама перееду? Квартиру ни продать, ни обменять, так как к нам никто не едет, никто! Вот так мы и вымираем, от радиации!

Я молчал, мне было её жаль. Радость от прогулок по Киеву, по Крещатику, по церквям и монастырям Киева, от цветущих каштанов не покидала меня, я не мог расстроиться от её слов, но мне всё равно было грустно за неё.

— Сын — он у меня единственный, ему самому надо жить, а Москва — ох, какой дорогой город! Я бы ему сама помогла, поэтому спросить его о помощи и не смею! У него есть своя семья, переехать к ним нет никакой возможности. Но навестить, приехать на недельку, на другую, это я ещё могу. И на том спасибо! Я постоянно разъезжаю, убегаю от этого прокаженного места, но не наездишься же, работать тоже надо!

Я не стал интересоваться её профессией, это не имело значения. В поездах собеседники говорят всё, что хотят, и их мало кто спрашивает. Да и зачем? Придёт поезд на вокзал, сойдут люди на станции, а разговоры забудутся, и никто о них не вспомнит. Люди развлекают себя такими разговорами, они проходят, как новости, пролетают, не задерживаются.

— Как вернусь к себе домой, неделю-две нормально сплю, работаю, не устаю. А потом наступают сонливость с усталостью, и они не отстают, и так до следующей поездки. Я спрашивала доктора о лекарствах, а он говорит, что нет таких. Нет, милок, нет! Гиблое место… Отведай моей курочки, не бойся, она — не чернобыльская, а купила я её в Киеве, перед поездкой ночевала у своей киевской подруги.

Я с радостью взял предложенный кусок. В моей школе-интернате нас, подростков, кормили очень скудно, и поэтому мне постоянно хотелось есть. У меня не было карманных денег, а свой паёк я экономил, пытаясь растянуть на всю длинную поездку.

— Милок, а где ты пальцы потерял? Уж не из-за Чернобыля ли?

Я её успокоил, сказав, что так было с самого рождения, но не из-за радиации, а потому что моя мать переболела краснухой со мной в животе — вот и результат — пальцы у меня не такие, как у всех. Мне ещё, как говорится, повезло. Краснуха уродует человеческий плод в материнской утробе куда беспощаднее. Этот ответ подействовал на неё успокаивающе, более того, она предложила мне больше еды, видимо, из жалости ко мне. Я не стал отпираться, так как мой отказ мог её расстроить: ей явно хотелось позаботиться обо мне. Она ласково взглянула на меня и многозначительно сказала.

— Мы с тобой оба калеки, ты — по рождению, я — из-за Чернобыля. Но мы живём же!

Ей вроде бы стало как-то легче, и она перестала говорить о своём несчастье. Мы проговорили весь вечер, при этом она продолжала меня подкармливать. На следующие утро, мы прибыли в Москву, сошли с поезда и сразу разошлись. Я не помню, о чём ещё мы говорили весь тот вечер, но я помню этот разговор о её удивительной болезни, вызванной радиацией, и с теплотой вспоминаю доброту этой простой украинки. И мне не грустно, ни за себя, ни за неё, так как она и я научились жить со своими недугами.

Туда, куда уже нельзя

Конец 80-ых, 90-ый, 91-ый — я уже отрок, но ещё не подросток. В 1989-ом приехал в Ленинград, в 1991-ом уехал из Санкт-Петербурга. Помню расстрел парламента в 1993-ем. Помню пустую площадь Ленина в центре Ульяновска, безлюдную, в то время как в Москве танки били по зданию нынешнего российского Белого Дома, а окна на верхних этажах горели. Помню состояние полной апатии и безучастного равнодушия местного населения: вы там, в Москве, делайте свою политику, а мы здесь, в Ульяновске, с талонами на руках будем продолжать стоять в очередях за мясом ужасного качества и растительным маслом, у которого жмых в полбутылки. Народ — быдло, ничего не решает, но всеми силами старается выжить, и страдает, страдает, страдает. Помню, как в одном крепком селе в самом начале 90-ых ещё были работающая библиотека и действующий кинотеатр, и два раза в день туда ходил автобус из райцентра. Помню больницу в районном центре, где мне, городскому мальчишке, вылечили больной зуб, бесплатно и качественно! А потом, в начале 2000-ых, туда перестал ходить автобус из районного центра, вспоминаю заколоченный сельский клуб, где и был кинотеатр, закрытую библиотеку… Последний раз посещая это село ещё в 2005-ом году, я очень удивился большому количеству заброшенных домов, полностью разбитым дорогам: на моих глазах некогда зажиточное и процветающее село медленно, но верно деградировало, молодёжи в нём оставалось всё меньше и меньше. Но в то же время Москва жирела, как и её кремлевские олигархи. Большие города России более или менее как-то развивались, шатко-валко росли, но только не российская глубинка… Запах гниения, тупое ощущение бессилия, чувство глубокой депрессии не покидают вас, когда вы путешествуете по российским сёлам и деревням.

Частная собственность на землю, сильное и независимое местное самоуправление, возможность удерживать большую часть налоговых поступлений на местах — всё это могло бы вдохнуть вторую жизнь в умирающую российскую деревню. Но Путину, его опричникам и олигархам нет никакого дела до восстановления российского села.