Читать предыдущую главу.

Что такое лето для большинства обычных детей? Это время отдыха, игр, поездок в детские лагеря, где они участвуют в мероприятиях, заводят друзей, наслаждаются свободой и радостью. Советское государство тоже отправляло нас, детдомовцев, в свои детские лагеря. Но в моей памяти остались воспоминания только об одной такой поездке. В мире уныния и однообразия все дни сливаются, становятся неразличимыми. Поэтому я помню лишь те события, которые резко выбивались из серой череды блеклых дней.

В ту поездку нас повезли на автобусе, как обычно. По дороге в лагерь я заметил сторожку у входа, а возле неё — собаку на цепи. Это был первый раз, когда я видел собаку так близко. У детдома собаки тоже бегали, но все были бездомными, дикими, без поводков. В лагере всё было привычно: линейки, утренняя зарядка, клубы, где дети мастерили поделки и запускали бумажные самолёты. Но одно происшествие навсегда врезалось в мою память — так ярко, что я вспоминаю его и эту поездку, будто всё случилось вчера.

Наш лагерь стоял на берегу огромной реки — настолько большой, что противоположный берег терялся за горизонтом. В один жаркий летний день вожатые решили устроить нам «День Нептуна». Они вывели нас на песчаный пляж великой реки, начали плескать водой, смеяться. Мы не понимали, насколько река опасна: в детдоме мы знали только душ, а про плавание — ничего. Вдруг один из вожатых схватил нашего товарища и потащил к воде. Мы замерли в недоумении: если нас и хватали, то только для взбучки. Затем этот коварный вожатый бросил мальчика в реку — на мелководье, но тот упал лицом в воду, захлебнулся, закашлялся и заплакал от неожиданности. Мы сидели на берегу, совершенно ошарашенные. В одно мгновение река стала для нас чем-то страшным, а весёлый хохот вожатых — зловещим гоготом. Мы задрожали, мурашки побежали по нашим маленьким телам. Через мгновение, словно по сигналу, мы рванули в лесопосадку, возвышавшуюся над песчаным берегом, по крутому обрыву вверх — к спасению, подальше от опасной воды. Вожатые бегали по берегу, пытались поймать нас и бросить в реку, как того мальчика, но всё было безуспешно. Я помню состояние полного ужаса. После этого я боялся подходить к воде много лет, а уж плавать в реке — тем более.

На обратном пути нас снова погрузили в тот же автобус. Мы проехали мимо той же сторожки. Та же собака сидела на привязи, как и прежде. Меня это поразило. Я спросил у вожатого: «А как же собака? Она останется здесь, когда мы уедем?» Он засмеялся: «Собака никуда не уезжает. Она живёт здесь, и о ней заботятся». Для меня это было ново. Я никак не мог понять, как можно заботиться о ком-то, и при этом он не будет бояться, что его бросят — как бросили нас наши родители.

(C) 2025, Степан Баранов.

Говорят, Путин учился у Гитлера и Сталина. Но я считаю, что это, скорее всего, не так. По моему мнению, он учился у Дика Чейни и Дональда Рамсфельда. Эти два политика были чёрным пятном в американской истории. Придя к власти при Буше-младшем, они крутили и вертели этого слабого и глупого президента, как хотели. Во многом благодаря Дональду Рамсфелду и Дику Чейни Америка ввязалась в кровавые войны в Афганистане и Ираке. И она с треском проиграла обе войны. Дик Чейни научил Путина беспринципности, жестокости и высокомерию, которые он привнёс в американскую политику со своим приходом. Всем было очевидно, что нападение на Ирак под ложным предлогом является нарушением всех международных норм. Но это не помешало американцам коварно и вероломно напасть на Ирак. Спустя много лет Путин повторил точно такой же трюк. Путина не останавливает международное сообщество, его действия, его санкции. И он считает, что мерой правильности и главным критерием доблести возможна только сила. И во многом это исходило от Дика Чейни и Дональда Рамсфельда, которые также считали, что Америка должна быть международным полицейским с огромной дубинкой, которая имеет право и должна дубасить всех, кто с ней не согласен. Поэтому Путин достал свою дубинку и ринулся с ней в Украину, чтобы отдубасить всех несогласных с ним там.

Америка, как нравятся мне твои хайвеи! Я люблю выезжать на твои широкие и ровные дороги, чтобы без устали мчаться за горизонтом на протяжении многих часов. Дорожное полотно настолько гладкое и ровное, что приходится слушать радио или музыку, чтобы не уснуть за рулём. До свидания, Балтимор, и я уже мчусь по 95-ой на север. Не пройдёт и двух часов, как я окажусь в Филадельфии. Это вам не Россия! В США такие дороги проложены даже между небольшими населёнными пунктами. Мне нравится проехать и по американским сельским дорогам, свернув на них с шоссе. Какие виды открываются там! Бесконечная дорога проносится мимо лугов, полей, лесов, домов и одиноких строений. Справа – густой лес, слева – засеянное фермерское поле, а между ними – великолепная дорога без единой кочки и ямы. Дорога извивается, поднимается на холмы, пересекает реки и ручьи, а вы сидите и рулите своим автомобилем, наслаждаясь живописными видами, проплывающими за окнами вашего мчащегося авто. Эти виды настолько очаровательны, что необходимо постоянно напоминать себе об оленях и лесной дичи, которые могут неожиданно появиться перед ваши. Вернувшись домой, вас не оставят дорожные впечатления на протяжении многих часов: перед вашими глазами продолжат мелькать сельские пейзажи и уютные американские городки.

Читать предыдущую главу.

Маленькие победы в детдоме значили для меня невероятно много. Будучи ребёнком с физическим недостатком, мне приходилось постоянно бороться за себя, доказывать, что я ничем не уступаю своим здоровым сверстникам — ни физически, ни умственно. Я был высоким, крепко сложенным мальчиком с огромным упорством. Но мои изуродованные пальцы не позволяли легко держать ложку или завязывать шнурки на своих ботинках. Жестокосердные воспитатели советских детдомов не делали мне никаких поблажек: они требовали строгого и безусловного выполнения всех своих приказов, без исключений и отступлений. Я кое-как самостоятельно научился завязывать себе шнурки, как и все, но это всё равно давалось мне с трудом: на это уходило слишком много времени. Вместо помощи мне несдержанные воспитатели кричали на меня, заставляли переделывать мою работу, если оставались ей недовольны. В Советском Союзе, как и в современной России, большинство людей презирают или недооценивают детей-инвалидов, детей с физическими недостатками или умственными отклонениями. Моими воспитателями-надзирателями были обычные советские граждане, которые относились ко мне как к неполноценному — без уважения и желания помочь. Я был одинок в своих попытках приспособиться к этому жестокому и бессердечному миру. Для советского большинства физический недостаток ребёнка означал и умственный. Хотя я был очень сообразительным и любознательным малышом. Помню, с каким удовольствием смотрел детские фильмы, передачи и мультфильмы, которые нам показывали. Я даже пытался читать книги, хотя никто так и не научил меня их читать. Поэтому я фантазировал и придумывал содержание детских книг, разглядывая картинки. Я любил общаться и был очень бойким ребёнком. Дети остро чувствуют пренебрежение равнодушных взрослых — за это я их и не любил. Но глубоко внутри себя, подсознательно, мне очень хотелось найти родителей, о которых так много говорили в детских передачах по телевизору.

В моём детдоме жили не только брошенные дети-отказники, как я, и сироты. Там были и те, чьи родители работали вахтовым методом и не могли — а порой просто не хотели — оставлять своих детей у родственников. Таких детей иногда забирали домой, чтобы через какое-то время снова вернуть обратно в детдом. Я помню, как нас нередко собирали в общей комнате, когда за такими детьми приходили их вахтовики-родители. Мы сидели молча, затаив дыхание, в то время как такие «счастливчики» выбегали навстречу своим мамам и папам, сияя от радости. Через несколько минут, когда все «разобранные» исчезали за дверью, оставшиеся уныло поднимались и понуро расходились по своим делам. Они, как и я, знали: за ними никто не придёт. За мной никогда никто не приходил. Никогда! Поэтому эти бессмысленные сборы и мучительное ожидание были для меня пыткой — повторяющейся из раза в раз, бесчеловечной и очень жестокой для такого маленького ребёнка, каким я был в детдоме. Ждать маму или отца, которые даже не думали прийти за мной. Какая злая ирония! Какой сарказм судьбы! Я не знал тогда, что они были живы и сознательно, преднамеренно упекли меня в советский детдом, чтобы навсегда вычеркнуть из своей настоящей жизни. Они похоронили своего живого ребёнка заживо, замуровав его за крепкие стены детского учреждения презрения. Моё детство в стенах этой детской тюрьмы их не интересовало, как и моё будущее. Каждое такое обязательное ожидание, каждое присутствие при разборе счастливых детей их родителями удручало меня, травмировало мою детскую психику, калечило сознание. Я понимал: я брошен. Я покинут. Я одинок.

Могут ли дети серьёзно думать? Насколько совершенно развита их психика? Полны ли и зрелы их эмоции? Что вообще понимают они в своём нежном возрасте? Такие риторические вопросы нередко задают обыватели, когда невзначай вспоминают о сиротах — брошенных и отверженных детях, — чтобы поспешно и обычно ошибочно ответить на эти неудобные вопросы в оправдание собственного равнодушия и жестокосердия. Большинство россиян, как и всё российское общество, заочно приговорили этих несчастных детей к самому страшному для них: лишили этих детей-отказников права считаться такими же, как все, и отказали в неотъемлемом праве жить и развиваться, как здоровые и нормальные дети, которых не бросили, от которых не отказались мамы и папы, и которых любят и о которых заботятся родители. Многие взрослые ошибочно и легкомысленно полагают, что детдома заботятся о своих маленьких подопечных, дарят им любовь и поддержку, уважают и развивают их. «Да, детдом — это не семья, но и не тюрьма», — любят говорить они. Но это ложь! Горькая, неудобная правда в том, что детские дома — это настоящие тюрьмы для детей. Они уродуют и калечат своих маленьких узников — психологически, эмоционально и умственно. Детские дома не должны вообще существовать в нашем обществе. Это — дикий, бесчеловечный пережиток прошлого.

На моё счастье, Господь даровал мне неуёмную жизнерадостность, невероятную стойкость и недюжинную жажду жизни — именно они и сберегли меня в итоге. По Его благодати я чудом уцелел в жерновах насилия, бессердечия, нелюбви и чёрствости. Я, как молодой росток, пробивающийся сквозь толщу асфальта, смог не сломаться, не сдаться, не заболеть душевным или умственным расстройством. Господь не оставил меня. Он хранил и заботился обо мне. Мои собственные родители вычеркнули меня из своих книг жизни, но в главной Книге Жизни моя запись велась самим Господом. Его любовь совершила чудо со мной. Но даже после моего освобождения из стен приюта отношение родителей ко мне не изменилось. Они так и не смогли полюбить меня — ведь они отвергли, бросили, отказались от меня много лет назад. Я оставался чужим ребёнком в их семье.

Читать следующую главу.

(C) 2022, Степан Баранов.

Читать предыдущую главу.

В момент своего рождения младенцы абсолютно беспомощны. В первые мгновения своей жизни они кричат, но их крик длится недолго. Когда любящая мать прижимает их к груди, малыши успокаиваются, почувствовав тепло материнского тела и вкус её молока. По мере взросления дети становятся всё более и более самостоятельными: они учатся сидеть и стоять, бегать и ходить, есть и пить, говорить и принимать первые свои осознанные решения. Им уже не нужны материнская грудь и человеческое молоко. Но растут не только дети — растёт и родительская любовь к ним. С годами любовь родителей крепнет и расцветает, поддерживает и оберегает своих чад. Эта любовь даёт детям силу становиться самостоятельными и независимыми, помогает им осваивать мир, пробовать, ошибаться и добиваться успеха. В этом и заключается великий дар родительской любви. В лучах родительской любви дети растут смелыми и сильными, здоровыми физически и психически, умственно развитыми. Но я рос в полной тьме, где не было этих лучей. В моём детстве не было ни материнских объятий, ни отцовской защиты. Вместо любви — холод стен, вместо заботы — равнодушие, вместо поддержки — крики и наказания. Я рос, как росток в трещине камня, без воды и света.

Будучи уже взрослым, я однажды встретил молодую женщину, которая искренне благодарила своих родителей за любовь и поддержку, сопровождавшие её всю жизнь. Её слова, произнесённые мимолётно и совершенно случайно на одном из совещаний, до сих пор звучат в моей памяти: «Я благодарна своим родителям за их безграничную и безусловную любовь ко мне. Эта любовь позволила мне расти и развиваться так, как я хотела, помогала во всех моих начинаниях и испытаниях, в ошибках и неудачах. Я стала тем, кем являюсь сегодня, во многом благодаря их поддержке и великой любви. Если бы я не чувствовала их любовь и безусловное принятие меня такой, какая я есть, я бы не стала той, кем стала: уверенной в себе, целеустремлённой, решительной и счастливой. Большое им спасибо за их неутомимое терпение и мужество со мной!» Эти слова потрясли меня, взрослого мужчину. Я был поражён искренностью и силой её признания. Я ни на секунду не сомневался, что они исходили из глубины её сердца. Но я, к сожалению, был лишён таких родителей, лишён такой любви и такой поддержки, которые она испытывала и продолжала получать спустя столько лет. Мне, в отличие от неё, пришлось пробиваться к самостоятельности и независимости самому — без чьей-либо помощи, без чьей-либо любви. Не благодаря, а вопреки!

Маменькин или папин ребёнок — эти понятия были мне незнакомы. Мы, детдомовцы, были детьми советского государства. Воспитанники сиротских домов, мы принадлежали системе, и государство могло делать с нами всё, что вздумается. Мы вставали строго в одно и то же время, словно в армии. Ложились — тоже по расписанию. Перед сном чистили зубы, как умели: никто не учил нас, как это делать правильно. Мы не знали, что такое зубная нить, и никто не проверял качество нашей чистки. Нам даже не разрешали вставать ночью, чтобы сходить в туалет. Случалось, что иногда маленькие дети делали свои «маленькие дела» прямо в кроватях. Утром приходили воспитатели, и начиналась суета: все бежали в туалет, толпились в очереди. Тех немногих оставшихся в своих кроватках, кто не бежал, наказывали. Поэтому дети боялись признаться в содеянном. Это было унизительно: тебя ставили перед всеми, ругали, потом мыли и переодевали. А дальше — снова однообразный, монотонный день. Перед завтраком — зарядка. Потом мы сидели и ждали, когда накроют столы для еды. Ели, пили, относили свои тарелки на специальный стол. Еда была настолько бедной и простой, что мы часто отказывались от неё. Неудивительно, что мы постоянно были голодны и испытывали жажду. Помню, как я давился лимонным чаем: пить хотелось, но вкус лимона был мне отвратителен — так много нас им поили! Но в советском детдоме не давали обычную воду, и приходилось пить хоть что-то, лишь бы утолить жажду. Это было тяжёлым испытанием для маленьких детей. Зимой и весной нас кормили винегретом — на обед или ужин, снова и снова. Мы пресытились им до тошноты. Сидели, ковыряли и тыкали вилками в него, стараясь не есть ни квашеной капусты, ни варёной морковки. Если давали рыбу, то исключительно с костями. Однажды я подавился рыбьей костью — тогда меня чудом спасли от удушья. Понятно, что после этого я перестал прикасаться ко всему рыбному. Нас кормили, но мы голодали! Еда была очень скудной, однообразной и быстро надоедала. На бумаге в советском государстве все дети были сыты. В реальности — нет. Дети и взрослые, прошедшие через детдома, едят быстро и жадно. Им трудно контролировать свой аппетит, вкусовые предпочтения и собственный вес. Многие страдают расстройствами пищевого поведения всю жизнь. Потому что они пережили то же, что и люди, испытавшие настоящий голод вне стен детских домов.

После завтрака нас выводили во внутренний двор детдома — погулять и поиграть. После прогулки мы смотрели телевизор или играли друг с другом. Затем следовал обед, а за ним — тихий час на дневной сон. Но мне почти никогда не хотелось спать днём. Часовое лежание в кровати при свете дня было настоящей пыткой для меня. Нельзя было шуметь, нужно было лежать строго на спине, а руки — поверх одеяла. Вот так мы и лежали, словно штабели, с закрытыми глазами, но не засыпая, а притворяясь. Не помню как, но мне удалось добиться исключения для себя. Иногда во время тихого часа мне разрешали подметать общую комнату — ту самую, что служила нам и столовой, и игровой, и кинозалом. Вот так маленький мальчик пяти-шести лет брал швабру с совком и шёл подметать, лишь бы не спать днём. Но я был счастлив! Мне казалось тогда, что я победил бесчеловечную систему, сумел договориться с ней. Это была моя маленькая победа маленького детдомовца в отдельно взятом советском детдоме. Именно тогда, подметая общую комнату в полном одиночестве, я начинал тихонько бормотать себе под нос. Да, я разговаривал сам с собой, фантазировал и мечтал. Конечно, очень тихо — чтобы, не дай Бог, не наказали за шум. Я был одинок, и в этом одиночестве сам себе скрашивал существование разговорами и мыслями, пока медленно и монотонно подметал грязный пол во время тихого часа. Помню, как был счастлив в эти моменты. Эти моменты самоуединения позволяли перезагрузить моё сознание, вернуть мне чувство свободы и хоть немного улучшить моё эмоциональное состояние.

Виктор Гюго написал о том, как маленькая Козетта стала служанкой в возрасте пяти-шести лет, как ей пришлось подметать улицу морозным утром в своём жалком лохмотье. Для Козетты это было пыткой. В случае маленького Стёпы подметание полов было не наказанием, а спасением — способом выжить там, где он был обречён на забвение и жалкое существование. Обречён собственными родителями и советским государством. Никогда не верьте тем, кто скажет вам, что детдом спасает детей. Нет! Детдома способны лишь губить своих воспитанников — беззащитных и забытых, брошенных и выкинутых детей…, отверженных!

Читать следующую главу.

(C) 2022, Степан Баранов.

Читать предыдущую главу.

Любовь воскрешает, любовь вдохновляет, любовь исцеляет даже самые глубокие душевные раны. Но только настоящая любовь, чистая, бескорыстная и наивная. Истинная любовь не может быть лживой, развратной, бесчестной и порочной, без доброты и привязанности. Любовь по расчёту, для наживы, для удовлетворения собственной похоти, по принуждению, любовь, сопровождаемая насилием или ревностью — всё это не любовь, а её уродливая имитация. Искренняя родительская любовь, как и всякая настоящая любовь, оберегает своих детей, развивает, поддерживает и воспитывает их. Она — солнечный свет, в тёплых лучах которого растут дети, как молодые побеги. Она — вода и пища, так необходимые для растущего ума и тела. Она — генетический код, управляющий ростом и развитием потомства. Любимые дети находятся, пребывают в родительской любви, как растения в своей почве. Но также, как и растения могут расти без почвы, так и нелюбимые дети — без родительской любви. И тогда, без света родительской любви, у отвергнутых детей остаются только серые дождливые дни, где нет места ярким краскам и солнечным лучам. Покинутые, забытые дети пьют воду и едят простую пищу, но это обеспечивает лишь самое необходимое для их роста и развития. Их генетический код ломается, но они всё же не погибают. Выкинутые бездушными родителями, дети-сироты выживают благодаря любви и доброте Господа, Который никогда не покидает их, как не отверг Он Сына Своего.

Библия рассказывает о рождении Иисуса, но ничего не говорит о Его детстве до Его двенадцатилетия, когда святые родители Иисуса привели Его в Иерусалим, в Храм, чтобы отпраздновать Его первый праздник Пасхи в подготовке к бар-мицве в 13 лет, когда считалось, что в этом возрасте мальчики становятся взрослыми. Так и моё детство до семи лет скрыто от меня завесой тайны и стеной молчания. Я мало что помню о своих первых семи годах детства. Это мои родители лишили меня моих воспоминаний, поместив меня в место, где жизнь протекает серо и скучно, как в тюрьме. Унылость, бедность и скудность моего повседневного существования в стенах казённого учреждения не могли оставить во мне много воспоминаний. Наш мозг устроен так, что мы в детстве не запоминаем то, что повторяется из-за дня в день. Мозг фиксирует и запечатлевает только яркие, неповторимые моменты нашей жизни, отсекая рутину и однообразие. Но Господь не мог допустить, чтобы я полностью забыл свои детские года, и по Его благодати мне были дарованы редкие минуты радости и разнообразия в моём тоскливом детстве. Господь не мог окончательно обделить полную сироту, которой осиротел при живых родителях, и Он послал мне солнечные лучи любви, которые исходили от других сирот, находившихся в стенах нашей общей детской тюрьмы. Брошенные, отвергнутые, оставленные дети поддерживали и любили друг друга, как братья и сёстры одной большой многодетной семьи. Общей семьи, где не было ни мамы, ни папы. Дети-сироты нуждались друг в друге, они держались вместе, как маленькие слепые котята, оставленные матерью-кошкой, которые жмутся друг к другу, чтобы почувствовать тепло окружающих их маленьких тел. В этом и заключался великий дар Творца, так как Он оставил в каждом из нас код любви, код привязанности, который сохраняется даже в брошенных детях, никогда не видевших и не знавших своих родителей и родных. В этом есть чудо Господне.

Помню отрывочно один день из своего детства, светлую комнату и кровати в ней. На одной из этих кроватей сидела девочка, но я не могу вспомнить, как она выглядела. Я даже не могу сказать, сколько ей было лет, я только помню, что она была старше меня. Я сидел у неё на коленях, и она гладила меня по волосам. Помню, как я таял от её поглаживаний. В тот день я был абсолютно счастлив. В моей памяти остались ощущения радости от прикосновения её рук, её ласок, её нежности, её наивной, непорочной и искренней любви ко мне. Я был очень красивым белокурым мальчиком. Статным, стройным, с высоким лбом, узкими губами, с прямым носом и карими глазами. Господь одарил меня красивой внешностью, скрытой от глаз моих жестокосердных родителей и родственников. Но мои пальцы рук были обезображены разрушительным воздействием вируса краснухи. К счастью для меня, эта девочка не придавала этому никакого значения, ей было всё равно. Я ей просто нравился, даже с такими обезображенными руками, и она продолжала играть со мной, как со своим младшим братиком. Нежно, трогательно и очень внимательно. Помню, она много раз брала меня к себе в комнату, и каждая из таких встреч была наградой для меня. Мы нуждались друг в друге, и эта взаимная детская привязанность поддерживала нас в унынии нашего детдомовского существования. Наши встречи раскрашивали нашу серую жизнь яркими красками радости, добра и тепла. Не знаю, что с ней стало потом, но для меня она всегда была ангелом. Ангелом, посланным мне Господом. И как никому не дано лицезреть ангельского лика, так и моя память не запомнила её лица. Я помню только, что она была очень красивая и добрая ко мне.

Читать следующую главу.

(C) 2022, Степан Баранов.

Представьте себе величественную секвойю, одиноко стоящую на горном утёсе. И вы — там, на самой вершине этого дерева-исполина, наслаждаетесь неповторимым видом, открывающимся перед вашим взором с её высокой кроны. Вы видите огромный лес, кроны других секвой и деревьев вокруг, красивую долину внизу и каменистый ручей, бурно текущий в ложбине глубокого утёса. Яркое солнце светит вам в лицо, тёплый ветер обдувает ваши щёки, вы чувствуете себя хорошо, ваше сознание умиротворено великолепием вида и величием момента. Но вот, через мгновение, вас сносит резким и мощным порывом ветра, вы по неосторожности теряете хрупкое равновесие, ваши ноги стремительно соскальзывают с ветки секвойи, и вы не в силах дальше удержаться, стремглав падаете вниз головой навстречу каменистому горному ручью, где вас коварно поджидают острые камни его дна. Вам уже чудится неминуемый, фатальный удар… Но тут происходит чудо! Вы не разбиваетесь, вам заново дарована жизнь!… Волею судьбы вы оказываетесь спасённым, но при этом очень тяжело раненым. Как станет известно позже, альпинистская страховка всё же смогла спасти вас от неминуемой гибели, пусть и в самый последний момент. Но вы серьёзно ранены, и поэтому вам предстоит длительное лечение с последующим долгим восстановлением. Вам нехорошо, вы проклинаете тот день и предательски резкий порыв ветра, который испортил вашу жизнь на долгие года вперёд.

Так и падение с пьедестала родительской любви ничем не лучше падения с вершины секвойи. Немногие способны справиться с этой травмой. И те, кто не в силах преодолеть и излечиться от столь серьезной психологической раны детства, в итоге также не способны по-настоящему полюбить уже своих детей. Бабушки и дедушки своим жестокосердием, ранив своих детей дефицитом любви, ранят и внуков руками своих сыновей и дочерей, ими покалеченных. Так зло начинает передаваться из поколения в поколение. Травмированные родители часто не в состоянии преодолеть свои травмы, продолжая цепь ошибок и преступлений своих отцов и матерей. Так некоторые такие уязвлённые родители любят своих сыновей более своих дочерей, или здоровых детей — более детей с физическими или умственными недостатками. Да что тут говорить! Не только искалеченные родители, обделённые родительской любовью своих матерей и отцов, но и многие из нормальных родителей не способны одинаково любить своих детей, вне зависимости от их пола, умственного или физического развития.

Мне было суждено появиться на этот свет ребёнком с физическим недостатком у травмированных родителей, которые отказались от меня сразу после рождения. Мои родители просто выкинули меня, как ненужную игрушку, оставив на попечение советского государства. Так я стал нежеланной сиротой при живых родителях. Моим единственным преступлением, первородным грехом было то, что я посмел родиться не с такими же пальцами ног и рук, как у всех. Мои пальцы были повреждены и изуродованы вирусом краснухи, которым заболела моя биологическая мать, будучи мной беременной. Нам с ней не повезло. Но моё невезение стало моим приговором. Моя мать не стала Мариной Грегг, она не стала отравлять Хизер Бэдкок, мстя ей за искалеченного своего сына. Но она повторила другой сюжет из романа Агаты Кристи — я был приговорен родной матерью быть сданным и переведённым из роддома в детдом под опеку СССР, так ни разу и не перейдя порога родительского дома. Так я вошёл в этот мир и стал его познавать, будучи отвергнутым с рождения собственными искалеченными родителями. В СССР таких детей, как я, определяли в интернаты, из которых они потом попадали в «дуршколы» (в народе «школы для дураков» или спецшколы для детей с отклонениями). В СССР у таких детей, как я, не могло быть нормального будущего: отброс оставался отбросом — так работала советская система для брошенных детей-отказников, у которых были умственные или физические недостатки. В советском обществе я был обречен.

Читать следующую главу.

(C) 2022, Степан Баранов.

— Милок, я — старая женщина, одна живу под Чернобылем, сейчас еду к единственному сыну в Москву. Давно с ним как не виделась.

Наш поезд недавно отъехал от перрона вокзала в Киеве и неспеша двигался на северо-восток по направлению к Москве. Я поудобнее устроился на нижней полке плацкарта и стал любоваться лесами и полями Украины, которые проносились мимо меня в окне. Невысокого роста, пожилая, но по моим меркам ещё не старая женщина, слегка полноватая и с очень усталым лицом, неспешно говорила со мной, раскладывая свою еду на маленьком и узком столике нашего купе. Я молча слушал и отдыхал. Она продолжала говорить.

— Как Чернобыль рванул, нас сначала эвакуировали, но потом вернули, сказав, что уровень радиации не настолько высок, чтобы включать наш город в зону отчуждения. Мужа у меня уже тогда не было, а сын учился в Москве, поэтому мне пришлось возвращаться к себе обратно — у меня просто не было ни сил, ни возможности переехать куда-то подальше от Чернобыля.

Я неспешно перевёл взгляд на неё, она же спокойно продолжала доставать из своей сумки курицу, огурцы, помидоры и хлеб. Было видно, что она не бедствовала, но и не шиковала. От курицы шёл приятный аромат, который щекотал мне нос. Я ехал вместе с группой, еда у нас была покупная, а не домашняя, поэтому я не торопился с ней расправляться, так как мы только начали ехать, а поездка предстояла долгая.

— Вернули нас, но потом я стала замечать, как мне постоянно хочется спать. Но сколько бы ты ни спал, всё равно не выспишься. Целый день ходишь, работаешь весь день, но при этом всё время хочется спать. И такая сонливость всегда, просто смертельная усталость. Вот такая напасть. Я — одна, единственный сын остался в Москве, а родственники разбросаны по всей Украине.

Шёл 1999 год, мы с классом возвращались из недельной экскурсионной поездки в Киев. Меня поразил Киев, его чистота, красота и древность. Нам очень повезло: всю неделю стояла тёплая и солнечная погода. После Москвы Киев казался курортом. Мы были в начале мая, и тогда уже вовсю цвели каштаны. С нами все говорили по-русски, я так толком и не услышал украинской речи, кроме как в киевском метро. Так вот и эта поседевшая женщина общалась со мной на чистом русском, хотя я ей не говорил, что я из России. Дружелюбие и открытость украинцев поразили меня, москвича. Даже здесь, в поезде, эта украинка говорила со мной как с родственником, естественно и непринуждённо.

— Но как только я покидаю это проклятое место, уезжаю подальше от Чернобыля, так ежедневная сонливость с усталостью уходят от меня, их словно рукой снимает. Вот какая чертовщина. Я много раз ходила к врачу, он мне говорит, что я не одна такая, много это у кого в наших краях. Оказывается, во всём виновата радиация! Но Украине наплевать на нас, не хотят расселять или переселять подальше от этих мест. А куда я сама перееду? Квартиру ни продать, ни обменять, так как к нам никто не едет, никто! Вот так мы и вымираем, от радиации!

Я молчал, мне было её жаль. Радость от прогулок по Киеву, по Крещатику, по церквям и монастырям Киева, от цветущих каштанов не покидала меня, я не мог расстроиться от её слов, но мне всё равно было грустно за неё.

— Сын — он у меня единственный, ему самому надо жить, а Москва — ох, какой дорогой город! Я бы ему сама помогла, поэтому спросить его о помощи и не смею! У него есть своя семья, переехать к ним нет никакой возможности. Но навестить, приехать на недельку, на другую, это я ещё могу. И на том спасибо! Я постоянно разъезжаю, убегаю от этого прокаженного места, но не наездишься же, работать тоже надо!

Я не стал интересоваться её профессией, это не имело значения. В поездах собеседники говорят всё, что хотят, и их мало кто спрашивает. Да и зачем? Придёт поезд на вокзал, сойдут люди на станции, а разговоры забудутся, и никто о них не вспомнит. Люди развлекают себя такими разговорами, они проходят, как новости, пролетают, не задерживаются.

— Как вернусь к себе домой, неделю-две нормально сплю, работаю, не устаю. А потом наступают сонливость с усталостью, и они не отстают, и так до следующей поездки. Я спрашивала доктора о лекарствах, а он говорит, что нет таких. Нет, милок, нет! Гиблое место… Отведай моей курочки, не бойся, она — не чернобыльская, а купила я её в Киеве, перед поездкой ночевала у своей киевской подруги.

Я с радостью взял предложенный кусок. В моей школе-интернате нас, подростков, кормили очень скудно, и поэтому мне постоянно хотелось есть. У меня не было карманных денег, а свой паёк я экономил, пытаясь растянуть на всю длинную поездку.

— Милок, а где ты пальцы потерял? Уж не из-за Чернобыля ли?

Я её успокоил, сказав, что так было с самого рождения, но не из-за радиации, а потому что моя мать переболела краснухой со мной в животе — вот и результат — пальцы у меня не такие, как у всех. Мне ещё, как говорится, повезло. Краснуха уродует человеческий плод в материнской утробе куда беспощаднее. Этот ответ подействовал на неё успокаивающе, более того, она предложила мне больше еды, видимо, из жалости ко мне. Я не стал отпираться, так как мой отказ мог её расстроить: ей явно хотелось позаботиться обо мне. Она ласково взглянула на меня и многозначительно сказала.

— Мы с тобой оба калеки, ты — по рождению, я — из-за Чернобыля. Но мы живём же!

Ей вроде бы стало как-то легче, и она перестала говорить о своём несчастье. Мы проговорили весь вечер, при этом она продолжала меня подкармливать. На следующие утро, мы прибыли в Москву, сошли с поезда и сразу разошлись. Я не помню, о чём ещё мы говорили весь тот вечер, но я помню этот разговор о её удивительной болезни, вызванной радиацией, и с теплотой вспоминаю доброту этой простой украинки. И мне не грустно, ни за себя, ни за неё, так как она и я научились жить со своими недугами.

(C) 2021, Степан Баранов.

Конец 80-ых, 90-ый, 91-ый — я уже отрок, но ещё не подросток. В 1989-ом приехал в Ленинград, в 1991-ом уехал из Санкт-Петербурга. Помню расстрел парламента в 1993-ем. Помню пустую площадь Ленина в центре Ульяновска, безлюдную, в то время как в Москве танки били по зданию нынешнего российского Белого Дома, а окна на верхних этажах горели. Помню состояние полной апатии и безучастного равнодушия местного населения: вы там, в Москве, делайте свою политику, а мы здесь, в Ульяновске, с талонами на руках будем продолжать стоять в очередях за мясом ужасного качества и растительным маслом, у которого жмых в полбутылки. Народ — быдло, ничего не решает, но всеми силами старается выжить, и страдает, страдает, страдает. Помню, как в одном крепком селе в самом начале 90-ых ещё были работающая библиотека и действующий кинотеатр, и два раза в день туда ходил автобус из райцентра. Помню больницу в районном центре, где мне, городскому мальчишке, вылечили больной зуб, бесплатно и качественно! А потом, в начале 2000-ых, туда перестал ходить автобус из районного центра, вспоминаю заколоченный сельский клуб, где и был кинотеатр, закрытую библиотеку… Последний раз посещая это село ещё в 2005-ом году, я очень удивился большому количеству заброшенных домов, полностью разбитым дорогам: на моих глазах некогда зажиточное и процветающее село медленно, но верно деградировало, молодёжи в нём оставалось всё меньше и меньше. Но в то же время Москва жирела, как и её кремлевские олигархи. Большие города России более или менее как-то развивались, шатко-валко росли, но только не российская глубинка… Запах гниения, тупое ощущение бессилия, чувство глубокой депрессии не покидают вас, когда вы путешествуете по российским сёлам и деревням.

Частная собственность на землю, сильное и независимое местное самоуправление, возможность удерживать большую часть налоговых поступлений на местах — всё это могло бы вдохнуть вторую жизнь в умирающую российскую деревню. Но Путину, его опричникам и олигархам нет никакого дела до восстановления российского села.

(C) 2020, Степан Баранов.