В момент своего рождения младенцы абсолютно беспомощны. В первые мгновения своей жизни они кричат, но их крик длится недолго. Когда любящая мать прижимает их к груди, малыши успокаиваются, почувствовав тепло материнского тела и вкус её молока. По мере взросления дети становятся всё более и более самостоятельными: они учатся сидеть и стоять, бегать и ходить, есть и пить, говорить и принимать первые свои осознанные решения. Им уже не нужны материнская грудь и человеческое молоко. Но растут не только дети — растёт и родительская любовь к ним. С годами любовь родителей крепнет и расцветает, поддерживает и оберегает своих чад. Эта любовь даёт детям силу становиться самостоятельными и независимыми, помогает им осваивать мир, пробовать, ошибаться и добиваться успеха. В этом и заключается великий дар родительской любви. В лучах родительской любви дети растут смелыми и сильными, здоровыми физически и психически, умственно развитыми. Но я рос в полной тьме, где не было этих лучей. В моём детстве не было ни материнских объятий, ни отцовской защиты. Вместо любви — холод стен, вместо заботы — равнодушие, вместо поддержки — крики и наказания. Я рос, как росток в трещине камня, без воды и света.
Будучи уже взрослым, я однажды встретил молодую женщину, которая искренне благодарила своих родителей за любовь и поддержку, сопровождавшие её всю жизнь. Её слова, произнесённые мимолётно и совершенно случайно на одном из совещаний, до сих пор звучат в моей памяти: «Я благодарна своим родителям за их безграничную и безусловную любовь ко мне. Эта любовь позволила мне расти и развиваться так, как я хотела, помогала во всех моих начинаниях и испытаниях, в ошибках и неудачах. Я стала тем, кем являюсь сегодня, во многом благодаря их поддержке и великой любви. Если бы я не чувствовала их любовь и безусловное принятие меня такой, какая я есть, я бы не стала той, кем стала: уверенной в себе, целеустремлённой, решительной и счастливой. Большое им спасибо за их неутомимое терпение и мужество со мной!» Эти слова потрясли меня, взрослого мужчину. Я был поражён искренностью и силой её признания. Я ни на секунду не сомневался, что они исходили из глубины её сердца. Но я, к сожалению, был лишён таких родителей, лишён такой любви и такой поддержки, которые она испытывала и продолжала получать спустя столько лет. Мне, в отличие от неё, пришлось пробиваться к самостоятельности и независимости самому — без чьей-либо помощи, без чьей-либо любви. Не благодаря, а вопреки!
Маменькин или папин ребёнок — эти понятия были мне незнакомы. Мы, детдомовцы, были детьми советского государства. Воспитанники сиротских домов, мы принадлежали системе, и государство могло делать с нами всё, что вздумается. Мы вставали строго в одно и то же время, словно в армии. Ложились — тоже по расписанию. Перед сном чистили зубы, как умели: никто не учил нас, как это делать правильно. Мы не знали, что такое зубная нить, и никто не проверял качество нашей чистки. Нам даже не разрешали вставать ночью, чтобы сходить в туалет. Случалось, что иногда маленькие дети делали свои «маленькие дела» прямо в кроватях. Утром приходили воспитатели, и начиналась суета: все бежали в туалет, толпились в очереди. Тех немногих оставшихся в своих кроватках, кто не бежал, наказывали. Поэтому дети боялись признаться в содеянном. Это было унизительно: тебя ставили перед всеми, ругали, потом мыли и переодевали. А дальше — снова однообразный, монотонный день. Перед завтраком — зарядка. Потом мы сидели и ждали, когда накроют столы для еды. Ели, пили, относили свои тарелки на специальный стол. Еда была настолько бедной и простой, что мы часто отказывались от неё. Неудивительно, что мы постоянно были голодны и испытывали жажду. Помню, как я давился лимонным чаем: пить хотелось, но вкус лимона был мне отвратителен — так много нас им поили! Но в советском детдоме не давали обычную воду, и приходилось пить хоть что-то, лишь бы утолить жажду. Это было тяжёлым испытанием для маленьких детей. Зимой и весной нас кормили винегретом — на обед или ужин, снова и снова. Мы пресытились им до тошноты. Сидели, ковыряли и тыкали вилками в него, стараясь не есть ни квашеной капусты, ни варёной морковки. Если давали рыбу, то исключительно с костями. Однажды я подавился рыбьей костью — тогда меня чудом спасли от удушья. Понятно, что после этого я перестал прикасаться ко всему рыбному. Нас кормили, но мы голодали! Еда была очень скудной, однообразной и быстро надоедала. На бумаге в советском государстве все дети были сыты. В реальности — нет. Дети и взрослые, прошедшие через детдома, едят быстро и жадно. Им трудно контролировать свой аппетит, вкусовые предпочтения и собственный вес. Многие страдают расстройствами пищевого поведения всю жизнь. Потому что они пережили то же, что и люди, испытавшие настоящий голод вне стен детских домов.
После завтрака нас выводили во внутренний двор детдома — погулять и поиграть. После прогулки мы смотрели телевизор или играли друг с другом. Затем следовал обед, а за ним — тихий час на дневной сон. Но мне почти никогда не хотелось спать днём. Часовое лежание в кровати при свете дня было настоящей пыткой для меня. Нельзя было шуметь, нужно было лежать строго на спине, а руки — поверх одеяла. Вот так мы и лежали, словно штабели, с закрытыми глазами, но не засыпая, а притворяясь. Не помню как, но мне удалось добиться исключения для себя. Иногда во время тихого часа мне разрешали подметать общую комнату — ту самую, что служила нам и столовой, и игровой, и кинозалом. Вот так маленький мальчик пяти-шести лет брал швабру с совком и шёл подметать, лишь бы не спать днём. Но я был счастлив! Мне казалось тогда, что я победил бесчеловечную систему, сумел договориться с ней. Это была моя маленькая победа маленького детдомовца в отдельно взятом советском детдоме. Именно тогда, подметая общую комнату в полном одиночестве, я начинал тихонько бормотать себе под нос. Да, я разговаривал сам с собой, фантазировал и мечтал. Конечно, очень тихо — чтобы, не дай Бог, не наказали за шум. Я был одинок, и в этом одиночестве сам себе скрашивал существование разговорами и мыслями, пока медленно и монотонно подметал грязный пол во время тихого часа. Помню, как был счастлив в эти моменты. Эти моменты самоуединения позволяли перезагрузить моё сознание, вернуть мне чувство свободы и хоть немного улучшить моё эмоциональное состояние.
Виктор Гюго написал о том, как маленькая Козетта стала служанкой в возрасте пяти-шести лет, как ей пришлось подметать улицу морозным утром в своём жалком лохмотье. Для Козетты это было пыткой. В случае маленького Стёпы подметание полов было не наказанием, а спасением — способом выжить там, где он был обречён на забвение и жалкое существование. Обречён собственными родителями и советским государством. Никогда не верьте тем, кто скажет вам, что детдом спасает детей. Нет! Детдома способны лишь губить своих воспитанников — беззащитных и забытых, брошенных и выкинутых детей…, отверженных!
(C) 2022, Степан Баранов.
STEPAN|||US 