Есть удивительная закономерность, которую я постоянно замечаю в великих фильмах.

Их герои редко становятся лучше благодаря новым знаниям или открытиям. Они становятся лучше только тогда, когда перестают быть пленниками собственных убеждений, собственных догм.

Религиозные догматы. Политические идеологии. Национальная и расовая исключительность и предрассудки. Даже самые благородные идеи способны превратиться в тюрьму и насилие, если человек начинает любить их больше, чем другого человека.

Парадокс заключается в том, что почти никто не рождается жестоким. Мы становимся такими постепенно. Год за годом мы строим вокруг себя стены из принципов, убеждений, предрассудков и гордыни. Мы перестаем видеть человека и начинаем видеть лишь ярлыки: «верующий», «неверующий», «свой», «чужой», «правый», «левый», «радикал», «иностранец», «нелегал».

Мы словно удаляемся от собственной человечности с каждым днём своей жизни.

Именно поэтому великие произведения искусства так часто строятся вокруг трагедии, чтобы вернуть нас назад к утраченной человечности.

В «Слове» (1955, Дания) смерть молодой матери заставляет людей впервые забыть о своей правоте и увидеть боль друг друга. До этой минуты они были представителями разных конфессий. После — просто людьми.

В «Жизни» (1952, Япония) главный герой узнаёт, что смертельно болен. Лишь тогда он перестает существовать по инерции и впервые начинает жить по-настоящему.

В «Мертвеце» (1995, США) смертельное ранение Уильяма Блейка становится не только началом его физического конца, но и началом духовного рождения. Только оказавшись за пределами привычной угрюмой и полной насилия жизни, он начинает видеть мир иначе.

Все эти фильмы говорят об одном, о возврате к утерянной человечности.

Иногда человеку необходимо пережить встречу со смертью или с её неминуемым приходом — своей или чужой, — чтобы впервые по-настоящему встретиться с настоящей жизнью.

Это не означает, что трагедия необходима. Скорее, она разрушает то, что человек сам воздвиг вокруг своего сердца. Она ломает иллюзию собственной правоты или пустоты, заставляет замолчать гордыню и напоминает о самом простом: каждый человек уязвим, каждый нуждается в любви, каждый смертен.

Именно в этот момент происходит настоящее чудо.

Не воскресение тела.

А воскресение человечности.

Возможно, большинство неразрешимых конфликтов — религиозных, политических, расовых, этнических — остаются неразрешимыми лишь потому, что мы пытаемся решить их как носители идей, а не как люди.

Но стоит человеку вновь открыть в себе способность любить, сострадать, прощать и понимать другого, как оказывается, что многие непреодолимые стены были построены только внутри нас.

Наверное, в этом и заключается главная надежда великих фильмов.

Они напоминают нам, что путь к спасению человечества начинается не с победы одной идеологии над другой.

Он начинается с возвращения человека к самому себе.

Они сидят в один ряд — семь мальчиков и две девочки. На всех натянуты белые гольфики чуть ниже колен, а на ногах — башмачки-сандалии без шнурков, на ремешках-застёжках. Головы девочек украшают большие белые банты: по одному на каждую маленькую головку. На одном из мальчиков красуется чёрный галстук-бабочка. Девочки одеты в коротенькие платьица, открывающие их коленки. На всех мальчиках — рубашки-блузы и короткие чёрные шортики.
Все дети сидят на детских стульчиках в первом ряду. Три мальчика смотрят прямо на фотографа. Сидящая крайней слева девочка повернулась влево, в сторону камеры, но взгляд её устремлён на что-то, находящееся за ней. Туда же смотрят ещё два мальчика и несколько взрослых женщин-воспитателей, которые разместились на высоких стульях в три ряда позади детей. Вторая девочка развернула голову влево так, что на фотографии запечатлился только её профиль. Два оставшихся мальчика смотрят вперёд, но мимо фотоаппарата.
У всех детей ноги либо сомкнуты, либо стоят вместе, кроме одного мальчика: его коленочки слегка разведены, и между ними он зажимает свои кулачки. При этом кулак левой руки выглядит меньше правого. Очевидно, ребёнок прячет пальцы, так как они отличаются от пальцев остальных детей. Этот мальчик сидит прямо, у него высокий лоб, вытянутое лицо, глубоко посаженные глаза и острые, оттопыренные, как у эльфа, ушки, которые, впрочем, прелестно сочетаются с его внешностью. Губы у него прямые и тонкие, нос острый, но небольшой.
По фотографии видно, что дети устали, никто из них не улыбается. То же можно сказать и о воспитателях. Девять детей, семнадцать женщин и единственный мужчина — все они серьёзны, но выглядят нарядно и официально. Очевидно, этот снимок постановочный и предназначался для официального архива или публикации.

Но что это за дети, и почему за ними сидит столько взрослых воспитателей? По два на каждого пятилетнего или шестилетнего ребёнка? Отчего они все так серьёзны и совершенно не улыбаются? Почему малыши нерадостны, выглядят такими усталыми и одинаково одетыми? Зачем понадобилось снимать подобное и для какой цели? И в каком учреждении происходила съёмка? В школе? Нет, дети для неё слишком маленькие. В детском саду? Но почему их так мало, они одеты как под копирку, да и зачем им столько взрослых наставников? В больнице? Но на женщинах нет медицинских халатов! В доме отдыха? В клубе? На заводе? Нет, нет и ещё раз нет! Тогда где же было сделано это таинственное фото?

Эта фотография нигде не публиковалась. Она тридцать лет пролежала в служебной папке, пока про неё не вспомнили к пятидесятилетию областного государственного казённого учреждения для детей-сирот и детей, оставшихся без попечения родителей, — специального (коррекционного) детского дома для воспитанников с ограниченными возможностями здоровья.
И мальчик, который сжал кулачки, — это я. От меня, как и от всех остальных запечатлённых на снимке ребят, отказались родители. Мои руки и стопы были не такими, как у обычных детей, так что я ещё подпадал под категорию лиц с ограниченными возможностями здоровья.

Мы боимся, нам страшно, нам очень и очень страшно. Мы боимся AI, мы напуганы Искусственным Интеллектом. В мире множатся военные конфликты. Безумные президенты великих держав, фанатичные диктаторы, кровавые главы наркокартелей. Мир стоит на пороге колоссальных перемен. Экологические катастрофы, вызванные хищнической эксплуатацией природных ресурсов, безудержным загрязнением и уничтожением природы. Всё более усиливающееся расслоение в благосостоянии народов и людей, повсеместное старение населения и рост всё более смертоносных эпидемий и природных катаклизмов. Мир стремительно катится в бездну нищеты, насилия, болезней и самоуничтожения. Человечество, опомнись! Люди, очнитесь!

Но сегодня воскресенье. Солнце встало над горизонтом, везде блистательная зелень, поют, надрываются в весенней перекличке птицы. Вот дорогу перебежала лисица. Белка метнулась к середине дороги, но машина притормозила и дала ей перебежать дорогу невредимой. А за окном несущегося авто — луга, леса, поля и пастбища. Вот за поворотом пасётся небольшое стадо овец на склоне изумрудного холма. Чуть далее мирно лежат коровы. Дети играют в футбол в соседнем парке неподалёку, а их родители сидят вокруг футбольного поля. Ничего и никто не напоминает о надвигающихся мировых проблемах в этом захолустье. И такое ощущение, что я оказался на другой планете, на противоположной стороне нашей галактики.

Я отказываюсь бояться сегодня, я не хочу вникать в суть мировых проблем и угроз, стоящих перед человечеством. Всё, что я хочу, это громче включить музыку и в который раз послушать «Полли-Волли-Дудл» из фильма «С собой не унесёшь» Фрэнка Капры.