Маленькие победы в детдоме значили для меня невероятно много. Будучи ребёнком с физическим недостатком, мне приходилось постоянно бороться за себя, доказывать, что я ничем не уступаю своим здоровым сверстникам — ни физически, ни умственно. Я был высоким, крепко сложенным мальчиком с огромным упорством. Но мои изуродованные пальцы не позволяли легко держать ложку или завязывать шнурки на своих ботинках. Жестокосердные воспитатели советских детдомов не делали мне никаких поблажек: они требовали строгого и безусловного выполнения всех своих приказов, без исключений и отступлений. Я кое-как самостоятельно научился завязывать себе шнурки, как и все, но это всё равно давалось мне с трудом: на это уходило слишком много времени. Вместо помощи мне несдержанные воспитатели кричали на меня, заставляли переделывать мою работу, если оставались ей недовольны. В Советском Союзе, как и в современной России, большинство людей презирают или недооценивают детей-инвалидов, детей с физическими недостатками или умственными отклонениями. Моими воспитателями-надзирателями были обычные советские граждане, которые относились ко мне как к неполноценному — без уважения и желания помочь. Я был одинок в своих попытках приспособиться к этому жестокому и бессердечному миру. Для советского большинства физический недостаток ребёнка означал и умственный. Хотя я был очень сообразительным и любознательным малышом. Помню, с каким удовольствием смотрел детские фильмы, передачи и мультфильмы, которые нам показывали. Я даже пытался читать книги, хотя никто так и не научил меня их читать. Поэтому я фантазировал и придумывал содержание детских книг, разглядывая картинки. Я любил общаться и был очень бойким ребёнком. Дети остро чувствуют пренебрежение равнодушных взрослых — за это я их и не любил. Но глубоко внутри себя, подсознательно, мне очень хотелось найти родителей, о которых так много говорили в детских передачах по телевизору.
В моём детдоме жили не только брошенные дети-отказники, как я, и сироты. Там были и те, чьи родители работали вахтовым методом и не могли — а порой просто не хотели — оставлять своих детей у родственников. Таких детей иногда забирали домой, чтобы через какое-то время снова вернуть обратно в детдом. Я помню, как нас нередко собирали в общей комнате, когда за такими детьми приходили их вахтовики-родители. Мы сидели молча, затаив дыхание, в то время как такие «счастливчики» выбегали навстречу своим мамам и папам, сияя от радости. Через несколько минут, когда все «разобранные» исчезали за дверью, оставшиеся уныло поднимались и понуро расходились по своим делам. Они, как и я, знали: за ними никто не придёт. За мной никогда никто не приходил. Никогда! Поэтому эти бессмысленные сборы и мучительное ожидание были для меня пыткой — повторяющейся из раза в раз, бесчеловечной и очень жестокой для такого маленького ребёнка, каким я был в детдоме. Ждать маму или отца, которые даже не думали прийти за мной. Какая злая ирония! Какой сарказм судьбы! Я не знал тогда, что они были живы и сознательно, преднамеренно упекли меня в советский детдом, чтобы навсегда вычеркнуть из своей настоящей жизни. Они похоронили своего живого ребёнка заживо, замуровав его за крепкие стены детского учреждения презрения. Моё детство в стенах этой детской тюрьмы их не интересовало, как и моё будущее. Каждое такое обязательное ожидание, каждое присутствие при разборе счастливых детей их родителями удручало меня, травмировало мою детскую психику, калечило сознание. Я понимал: я брошен. Я покинут. Я одинок.
Могут ли дети серьёзно думать? Насколько совершенно развита их психика? Полны ли и зрелы их эмоции? Что вообще понимают они в своём нежном возрасте? Такие риторические вопросы нередко задают обыватели, когда невзначай вспоминают о сиротах — брошенных и отверженных детях, — чтобы поспешно и обычно ошибочно ответить на эти неудобные вопросы в оправдание собственного равнодушия и жестокосердия. Большинство россиян, как и всё российское общество, заочно приговорили этих несчастных детей к самому страшному для них: лишили этих детей-отказников права считаться такими же, как все, и отказали в неотъемлемом праве жить и развиваться, как здоровые и нормальные дети, которых не бросили, от которых не отказались мамы и папы, и которых любят и о которых заботятся родители. Многие взрослые ошибочно и легкомысленно полагают, что детдома заботятся о своих маленьких подопечных, дарят им любовь и поддержку, уважают и развивают их. «Да, детдом — это не семья, но и не тюрьма», — любят говорить они. Но это ложь! Горькая, неудобная правда в том, что детские дома — это настоящие тюрьмы для детей. Они уродуют и калечат своих маленьких узников — психологически, эмоционально и умственно. Детские дома не должны вообще существовать в нашем обществе. Это — дикий, бесчеловечный пережиток прошлого.
На моё счастье, Господь даровал мне неуёмную жизнерадостность, невероятную стойкость и недюжинную жажду жизни — именно они и сберегли меня в итоге. По Его благодати я чудом уцелел в жерновах насилия, бессердечия, нелюбви и чёрствости. Я, как молодой росток, пробивающийся сквозь толщу асфальта, смог не сломаться, не сдаться, не заболеть душевным или умственным расстройством. Господь не оставил меня. Он хранил и заботился обо мне. Мои собственные родители вычеркнули меня из своих книг жизни, но в главной Книге Жизни моя запись велась самим Господом. Его любовь совершила чудо со мной. Но даже после моего освобождения из стен приюта отношение родителей ко мне не изменилось. Они так и не смогли полюбить меня — ведь они отвергли, бросили, отказались от меня много лет назад. Я оставался чужим ребёнком в их семье.
(C) 2022, Степан Баранов.
STEPAN|||US 